Женева – Каруж, 14 марта 2089 года
Дэвид не пролил ни капли.
Лин заметила это не сразу – точнее, заметила, но зафиксировала с задержкой, как это бывает, когда наблюдаешь за чем-то достаточно обыденным, чтобы не смотреть, и достаточно важным, чтобы всё равно смотреть. Он стоял у плиты спиной к ней, переливал кофе из джезвы в чашку – тонкая струйка, почти без паузы между ёмкостями, и ни одна капля не упала на столешницу. Ни единой. Рука двигалась с той специфической экономностью, которую Лин научилась замечать за последние три года: не осторожность, не мастерство, а нечто среднее между ними – отсутствие лишнего. Он не старался не пролить. Он просто не проливал.
Она сидела на высоком табурете у барной стойки, обхватив колено ладонями, и смотрела на его спину. Семь сорок две утра. За панорамным окном Каруж просыпался медленно, сквозь мартовский туман: силуэты старых домов с выбеленными фасадами, голые каштаны вдоль улицы Анкьен-Женев, и над всем этим – серое, плотное небо, которое не собиралось никуда светлеть. Хорошее утро для работы. Плохое для всего остального.
– Ты снова считаешь, – сказал Дэвид, не оборачиваясь.
– Я не считаю.
– Ты фиксируешь. Это другое слово для одного действия.
Он поставил чашку перед ней – керамическая, тёмно-синяя, ровно на центр подставки – и взял свою. Сел напротив. Лин посмотрела на него: лицо немного похудевшее за последний год, или ей казалось, резкие скулы, светлые глаза с той особенной неподвижностью, которую не описать точнее, чем «неподвижность» – не холодность, не пустота, просто отсутствие того мелкого, непрерывного движения, которое обычно есть в человеческих глазах, когда человек думает о чём-то конкретном. Или не думает. Или притворяется. Разницу она перестала улавливать примерно полгода назад.
– Ты думаешь о работе? – спросила она.
– Нет.
– О чём тогда?
Он взял чашку, сделал глоток – точно рассчитанный, ни больше ни меньше. Пауза. Не та пауза, когда человек колеблется. Та, когда обрабатывает.
– О том, что ты думаешь о работе, – сказал он. – И о том, что пытаешься определить, думаю ли я о чём-нибудь.
Лин почувствовала острый укол раздражения – и немедленно отметила его для себя: раздражение, происхождение – точность попадания, интенсивность – умеренная, функция – защитная. Это было профессиональной деформацией, с которой она давно смирилась. Нейроэтики все немного такие. Они анализируют собственные реакции с той же отстранённостью, с какой патологоанатом рассматривает образцы ткани – не потому что им не больно или не смешно, а потому что они не могут не смотреть на процесс изнутри процесса.
