Первым, что он почувствовал, был запах. Не знакомый, городской, с кисловатой примесью бензина, пыли и миллионов чужих жизней, а густой, влажный, пьянящий и пугающий. Запах гниющей листвы, сырой земли, распустившихся за ночь грибов и каких-то незнакомых цветов, чья сладость отдавала металлом и специями. Мейсон Браун медленно открыл глаза, и веки его были тяжелыми, словно налитыми свинцом.
Над ним смыкался полог кроваво-красных листьев, гигантских и кожистых, сквозь которые пробивались лучи двух солнц – одного большого, золотого и привычно теплого, и другого, поменьше, с тревожным лиловым отливом, чей свет отбрасывал ядовито-сиреневые тени. Паника, холодная и липкая, сжала его горло, вытесняя воздух.
Где я? Что это за место?
Он вскочил, сердце колотилось где-то в висках, отдаваясь глухим стуком в ушах. Лес вокруг был не просто незнакомым. Он был чужим. Деревья вздымались ввысь на сотни метров, их стволы, покрытые словно живой, пульсирующей биолюминесцентной слизью, мерцали призрачным синим светом. Воздух не пел, а звенел от стрекотания невидимых насекомых, и их низкая, гудящая трель вибрировала где-то в костях, на грани слышимого.
«Сон. Это просто сон, – бормотал он себе под нос, сжимая виски пальцами, вдавливая их в кость в тщетной попытке проснуться. – Сейчас открою глаза в своей квартире. На потолке будет трещина, а за окном – шум машин». Но под его пальцами слишком реально проступали крупинки влажной, почти фиолетовой земли. Слишком резко болели ссадины на ладонях, и каждая царапина была крошечным факелом боли. Он не помнил, как получил их. Не помнил, как вообще здесь оказался. В памяти был только белый шум, прерванный последним четким кадром: он шел с лекции по квантовой физике, проверял время на телефоне… Телефона в кармане не было. Только холодные ключи от квартиры, которая теперь казалась частью другой, недостижимой вселенной.
Его размышления прервали грубые, гортанные голоса и яростный, полный достоинства возглас. Мейсон пригнулся, инстинктивно прижавшись к гигантскому, обвитому лианами корню, пахнущему грибами и влагой. Из-за поворота тропы, протоптанной между гигантскими грибами, вышли трое. Двое – крупные, коренастые, чьи тела были закутаны в потрепанную кожу и ржавые кольчуги. Их морды, больше звериные, чем человеческие, с вытянутыми носами и желтыми клыками, были покрыты сетью шрамов, а в руках они сжимали тяжелые, устрашающего вида алебарды с зазубренными лезвиями.
Но Мейсон не сразу разглядел оружие. Его взгляд намертво застыл на третьей фигуре. Девушка. Ее руки были скручены грубой веревкой за спиной. Короткая, серебристо-серая шерсть покрывала ее крепкие, руки и ноги, а на голове, в густых темных волосах, торчали два острых, настороженных ушка. Получеловек-полубарсук. Ее мордочка, утонченная и удивительно красивая, с острой, милой носочкой-пятачком, была искажена яростью, а из-под рваной, простой одежды виднелся пушистый, полосатый хвост.
