Глава 1. Хижина у Совиного ручья
Утро в лесу начиналось не с солнца, а с ворона.
Тимофей садился на конёк крыши ещё затемно, когда над ельником только-только проступала серая полоса, и принимался ворчать - сначала тихо, будто про себя, потом громче, с хрипотцой, с перекатом в горле, словно старый дед, у которого затекла спина. Он топтался по дранке, стучал клювом в печную трубу и, если Еся не откликалась, слетал на подоконник и бил в стекло так, что звенела рама.
- Слышу, слышу, - сказала она в темноту, не открывая глаз. - Не бранись.
Ворон замолчал, но не улетел. Она знала: сидит, склонив голову набок, и смотрит одним глазом сквозь мутное стекло, проверяет, правда ли проснулась. Тимофею было лет одиннадцать, а может, и больше - отец подобрал его ещё вороненком с перебитым крылом, когда Есе было столько же, сколько теперь этому ворону. Крыло срослось криво, летал Тимофей тяжело, боком, но улетать насовсем так и не захотел. Он считал хижину своей, а людей в ней - чем-то вроде собственной стаи, бестолковой и бескрылой, за которой нужен глаз да глаз.
Еся откинула лоскутное одеяло и опустила ноги на пол. Половицы за ночь выстыли, и холод сразу взялся за пятки. Октябрь в этом году пришёл рано и сразу всерьёз: по утрам на мху лежал иней, вода в кадке у крыльца затягивалась тонкой, как слюда, корочкой, а берёзы у ручья стояли уже почти голые, только на макушках трепетали последние жёлтые монетки.
Она нащупала на лавке шерстяные носки, натянула их, потом валенки с обрезанными голенищами, накинула поверх ночной рубахи старую отцовскую телогрейку. Телогрейка была ей велика, рукава приходилось подворачивать дважды, но Еся всё равно носила её каждое утро. От ватника давно уже не пахло отцом - ни табаком, ни дёгтем, ни смолой, - он пах только ею самой, дымом и сушёной мятой, но рукава всё ещё помнили форму его локтей, и это было почти как объятие.
Печь остыла не до конца. Еся открыла заслонку, пошевелила кочергой золу и нашла под ней несколько живых углей - красных, тихо дышащих. Подложила бересты, сухих лучинок, раздула. Огонь проснулся неохотно, лизнул бересту, свернул её в трубочку, потом вдруг зашумел, загудел в трубе, и по стенам побежали тёплые отсветы.
Хижину построил её отец, Тихон Лукин, двадцать четыре года назад - ещё до того, как Еся родилась. Он сам рубил сосны на склоне за ручьём, сам ошкуривал брёвна, сам вязал углы «в лапу», как когда-то учил его дед. Изба получилась небольшая, но ладная: одна комната с печью посередине, сени, кладовка, крыльцо под навесом. Окна на три стороны - на восход, на полдень и на ручей. Отец говорил, что окно на север прорубают только те, кто любит смотреть на свою тоску, а он свою тоску оставил в городе, вместе с прежней жизнью.
