Часы Сары отставали на минуту в сутки, и Мартин Реес любил их за это больше, чем весь остальной корабль.
Он завёл их, как заводил каждое утро по корабельному времени, — три полных оборота головки, ни больше, — и поднёс к уху. Тихий, неровный ход. Живой звук в машине, где всё остальное считало время без единой ошибки и оттого казалось мёртвым. «Кассандра» знала, который сейчас час, с точностью до доли секунды и никогда в этом не сомневалась. Часы Сары просто шли. Он верил вторым.
Обзорный блистер был единственным местом на корабле, где можно было забыть, что ты внутри корабля. Прозрачный купол вынесли над обшивкой, как каплю на игле, и вокруг не оставалось ничего, кроме черноты и редких колючих звёзд, — ни переборок, ни гула вентиляции, ни запаха регенерированного воздуха, который за восемь месяцев пути въелся Мартину в самую глотку. Только он, купол и та звезда, к которой они летели.
Сегодня она пересекала порог.
Он видел этот момент двенадцать раз за свою жизнь — двенадцать чужих солнц, к которым его посылали, — и всякий раз он был одинаков и всякий раз другой. Точка среди точек вдруг набирала вес. Переставала быть звездой в каталоге и становилась местом, куда ты идёшь. У этой звезды был больной, оранжево-бурый цвет, цвет остывающего в горне угля, — свет умирающего светила, растянутый расстоянием в тонкую нить. Красивый, если не знать, что он значит.
За спиной прошипела мембрана люка.
— Ты опять без меня начал, — сказала Ная.
— Я ничего не начал. Смотрел.
Она встала рядом — на полголовы ниже, в том же вытертом лётном комбинезоне, что и он, только на плече у неё, как всегда, висел маленький диктофон на ремешке. Ная тегировала всё. Мир для неё делился на образцы, и у каждого был свой номер. Мартин иногда думал, что это её способ держать вселенную в узде — назвать, значит приручить. У Сары была та же привычка, только Сара называла не образцы, а людей.
— Она ближе, чем вчера, — сказала Ная. — Заметно ближе. Мы почти пришли.
— Восемнадцать суток до выхода на орбиту.
— Восемнадцать суток, — повторила она, и в голосе была не усталость, а нетерпение. Ная ждала этой звезды так, как он в её годы ждал первого назначения. Ей было тридцать один, она была лучшим ксенобиологом из тех, кого он читал, и она была его дочерью, и он до сих пор не научился держать эти три вещи по отдельности.
Они замолчали.
Это не нужно было объявлять. При первом свете новой звезды — десять секунд тишины. Так делала Сара. Она говорила: пока ты не назвал место, у тебя есть десять секунд, чтобы просто на него посмотреть, ничего от него не хотя. Потом — фраза. Всегда одна.
