Глава 1. ЗОНА НЕ ЛЮБИТ ГОСТЕЙ
Зона отчуждения не умеет встречать рассвет красиво.
В «миру», за пределами охраняемого периметра, утро всегда приносит с собой робкую надежду. Там, в оставленном нами городе, это время золотистых бликов, лениво играющих на панорамных стеклах высоток, хриплых криков чаек над сонным лиманом и густого, бодрящего запаха свежего кофе из уличных кофеен. Там рассвет — это начало чего-то нового. Здесь же он не обещал ничего, кроме продолжения липкого кошмара. Это было просто медленное, неохотное и болезненное отступление ночной тьмы, обнажающее уродство и мертвенность этого проклятого места.
Утро наползало на изрезанную трещинами землю вяло, словно серая, влажная плесень. Сначала угольно-черное небо просто потеряло свою глубину, сменив плотный ночной оттенок на грязно-свинцовый, тяжелый цвет. Низкие, набухшие тучи нависали так низко, что казалось, будто они ложатся тяжелым прессом прямо на прогнувшуюся крышу нашего дребезжащего «бусика». Затем из плотного молочного тумана, клубившегося у обочин, начали медленно проступать они — остовы деревьев. Изломанные, полностью лишенные коры, покрытые уродливыми наростами, они походили на обглоданные, выбеленные временем кости гигантских великанов, заживо похороненных в этой глуши.
Воздух за пределами салона казался слишком плотным, вязким — им невозможно было дышать без усилий, словно легкие заполняла невидимая влажная взвесь. Он был насквозь пропитан болотной сыростью, горьким, удушливым запахом прелой, десятилетней листвы и тем самым едва уловимым, но навязчивым металлическим привкусом. Этот привкус мгновенно оседал на языке, напоминая налет от старой, потекшей батарейки, и заставлял поминутно сглатывать сухую слюну.
Именно в такое серое, мертвое утро наш старый, видавший виды микроавтобус пересекал невидимую, но вполне осязаемую черту.
Машина была под стать окружающему пейзажу. Облупившаяся синяя краска на кузове местами сошла целыми слоями, напоминая чешую больной рыбы, выброшенной на берег. На лобовом стекле прямо перед пассажирским сиденьем красовалась глубокая трещина — она ветвилась и дробилась во все стороны, пугающе похожая на сложную схему нейронных связей или корявый рисунок кровеносных сосудов. Старый двигатель вечно кашлял, натужно выл на подъемах и выбрасывал из выхлопной трубы сизые, пахнущие паленым маслом клубы дыма. Изношенные колеса с трудом перемалывали крошащийся, потрескавшийся асфальт, который здесь, в глубине Зоны, уже давно проигрывал многолетнюю войну цепким сорнякам, дикому вереску и острому щебню. Каждый раз, когда мы на скорости влетали в очередную глубокую выбоину, салон отзывался жалобным, протяжным, почти человеческим стоном измученного, ржавеющего железа. В багажном отсеке глухо и ритмично гремели инструменты, канистры и наши наспех уложенные рюкзаки.
