Пролог
Мне тогда казалось, что я уже знаю, что такое тяжелая жизнь.
В четырнадцать весен я таскала воду с дальнего родника, потому что наш колодец сгнил. Я растирала в ступе горькие коренья для отцовского кашля, который глушил хрипы в его груди, но не мог прогнать болезнь. Я знала вкус голода, когда последнюю лепёшку отдавала ему, а сама пила кипяток, притворяясь сытой. Я думала, это и есть ад – эта медленная, изматывающая борьба с тишиной в нашей полутёмной хижине, с его угасающим взглядом, с постоянной усталостью в костях.
Я не знала, что ад может прискакать на черных конях и быть одетым в черные плащи.
В тот день я шла от родника, два тяжелых ведра оттягивали руки. Воду я несла аккуратно, стараясь не расплескать ни капли. В голове крутился список дел: растопить печь, сварить отцу еду, перевязать ему старую рану на ноге, которая никак не хотела затягиваться.
Потом я услышала первый крик. Звук, от которого кровь стынет, даже если ты не понимаешь, что это. Звук живой плоти, встречающегося со сталью.
Я замерла на краю деревни. И увидела их.
Тени в плащах цвета воронова крыла. Их было много. Они двигались быстро и безжалостно. Я увидела, как старик Эндер, что всегда давал мне мёд, рухнул на грязь, и больше не шевельнулся. Увидела, как одна из теней за волосы оттащила от дома кричащую тетушку Келлу и прикончила её ударом в спину. Моё сердце сжалось. Ведь это мать моей подруги Кары.
Подростков, детей моего возраста и младше, хватали, связывали и швыряли, как мешки, на повозки. Их плач резал воздух.
Тело кричало БЕГИ! Ноги сами рванули было в лес, к спасительной чаще.
Но я обернулась. И увидела наш дом. Нашу покосившуюся хижину на окраине.
Отец.
Деревянные ведра грохнулись о землю. Я побежала. Сквозь дым, который уже начал стелиться по улице, сквозь мелькающие чужие фигуры, сквозь хаос и ужас.
Наш дом уже пылал. Огонь лизал соломенную крышу, вырывался из окна. Дверь была распахнута.
– Отец!
Ворвавшись внутрь, я задохнулась от дыма и ужаса. Он лежал посреди комнаты, там, куда, должно быть, упал, пытаясь встать с постели. На его простой рубахе, уже не серой, а черной от копоти, расползалось алое пятно.
– Папа… Нет, нет, нет…
Я рухнула на колени рядом с ним, трясущимися руками пытаясь прижать ладони к ране. Кровь была горячей, липкой, её было слишком много. Она просачивалась сквозь пальцы.
Он закашлялся. Его глаза, всегда такие усталые, но добрые, нашли меня в дыму.
– Ас… Астрид…
– Не говори! Молчи! Я помогу, я… – Я рыдала, слёзы оставляли чистые дорожки на закопченном лице.
Он сжал моё запястье.
