Часть первая. Звук отсутствия
Он проснулся от того, что в ухе было пусто.
Обычно в первую секунду после пробуждения там звучал голос. Тёплый, с хрипотцой, как будто она только что проснулась сама: «Ну что, дурачок, натикало?»
Сегодня — тишина.
Михеич сел на кровати. Металлическая сетка жалобно скрипнула — на Каллисто гравитация 0.13g, но старые пружины всё равно просели за двадцать лет. Он обшарил взглядом каюту: два на три метра, стены в схемах, стол завален микросхемами, на полке банка растворимого кофе «Арбатская площадь» (срок годности истёк семь лет назад, но он пил — других не завозили). В углу — фотография. Женщина с короткой стрижкой, в промасленной робе, держит на руках кота.
— Нина, — позвал он. Вслух.
Никто не ответил. Имплант за ухом молчал. Ни эмуляции. Ни даже фонового шума — белой тишины, к которой он привык за десять лет.
Михеич потёр место вживления — старенький «Заслон-М1», ещё первой серии, с ручной регулировкой и открытой архитектурой. Кожа вокруг немного припухла — старые биосенсоры иногда давали лёгкое воспаление. Он нажал на диагностическую кнопку, встроенную прямо в кожу под черепом. Перед глазами вспыхнуло зелёное окошко:
«Заслон-М1. Версия прошивки: 3.4. Батарея: 94%. Ошибок: 0. Данные пользователя: нет. Режим: B (технический)».
— Не «нет», — прошептал он. — «Пусто».
Он переключил режим вчера. Собственной волей. Почти.
Воспоминание пришло само — обжигающее, как брошенный на снег окурок. Только снега на Каллисто не было. Был метановый иней, который скрипел под подошвами, как битое стекло.
Вчера он сидел в медсекции. Лена лежала под одеялом, из которого торчали трубки дренажа. Ей было восемь лет, а выглядела на шесть — болезнь скрутила тело, оставив огромные, слишком взрослые глаза. Глаза цвета выцветшего неба. Такие же были у Нины в последний год.
— Дядя Михеич, а вы видели дождь? Настоящий?
— Видел, дочка. Давно. На Земле.
— А он правда пахнет? Мама говорила, что пахнет. Грибами и ещё чем-то.
— Грозой. И мокрой корой. И ещё чем-то, что словами не скажешь. Это надо чувствовать.
Она кивнула и закрыла глаза. Ресницы дрожали. На мониторе пульсировала кривая сатурации — кислород в крови падал до 88%, поднимался до 91%, снова падал. Медсестра, тётя Маша, шепнула ему на ухо: «Ей нужен тот шлем. "Радуга-7М". Мать для неё записала программу "Родной мир". Лес под дождём. Доктор говорит, если она не получит эту картинку… Ей не за что зацепиться, Михеич. Совсем».
Он взял шлем с тумбочки.
Тот весил полтора килограмма — для Каллисто нормально, на Земле шею свернул бы. Задняя панель была вздута — термический удар. Внутри пахло горелым текстолитом и сладковатой гарью. Михеич открыл отсек термогенератора — тот самый блок, который превращал электричество в тепло, разлитое по восьмистам микродиодам матрицы. Чипа не было. Вернее, чип был — но спекшийся комок кремния, который когда-то назывался LA-374.
