Письмо пришло в среду, 14 октября 2026 года, хотя на конверте стоял почтовый штемпель с датой, отстоящей от нынешнего дня ровно на семнадцать лет.
Сначала меня удивил почерк — крупный, чуть наклонённый вправо, с длинными нижними петлями, которые я узнал бы среди тысячи других. Потом взгляд остановился на имени отправителя, и несколько секунд я стоял посреди прихожей, не снимая пальто, прислушиваясь к тишине за дверью, словно посыльный мог всё ещё находиться на лестнице.
Михаил Громов.
Михаила похоронили в ноябре 2009 года. Я присутствовал на похоронах и помнил мокрый снег на чёрных зонтах, священника, путавшего страницы требника, и его мать, не проронившую ни слезы у закрытого гроба. Уже возле могилы она схватила меня за рукав и прошептала: «Если он когда-нибудь тебе напишет, не отвечай».
Тогда я решил, что горе лишило её рассудка. Теперь, разглядывая конверт, впервые задумался, откуда она могла знать.
Обратного адреса не было. На лицевой стороне значились только мои имя, фамилия и адрес квартиры, в которой я жил последние шесть лет. Почтовый штемпель расплылся, но цифры сохранились достаточно хорошо: 14 октября 2009 года. Внутри лежали фотография и сложенный вчетверо лист бумаги.
На снимке была деревня — несколько десятков деревянных домов, покосившаяся колокольня и узкая дорога, уходившая в лес. Фотография казалась старой, хотя на бумаге не было ни царапин, ни пятен. Небо над домами выглядело неестественно плоским, как будто его нарисовали поверх настоящего пейзажа. У колокольни стояли люди, почти неразличимые из-за расстояния. Один мальчик находился ближе остальных: тёмное пальто, руки, сложенные за спиной, голова слегка повёрнута к объективу.
У мальчика было моё лицо.
Не просто похожее — моё, с той же асимметрией бровей, узким подбородком и тонким шрамом над верхней губой, который остался после детского падения с велосипеда. Я поднёс снимок к лампе, надеясь обнаружить следы ретуши, но изображение было цельным; даже тень от воротника ложилась так, как должна была ложиться на живого человека.
На обороте карандашом было написано одно слово: «Вележ».
Название мне ничего не говорило. Я развернул письмо. Внутри оказалось всего три предложения:
Я знаю, что ты не помнишь Вележ.
Не пытайся выяснить, где он находится, по картам. Они его не покажут.
Приезжай до того, как они вспомнят, кто ты.
Внизу стояла подпись Михаила.
Номер его матери, который до сих пор хранился в телефонной книге, оказался отключён. В интернете нашёлся лишь старый некролог: Михаил погиб 2 ноября 2009 года в возрасте тридцати четырёх лет. Причина смерти не указывалась. Между датой на конверте и днём его гибели было девятнадцать дней.
