Аркадий
Осенний луч, пыльный и холодный, пробивался в окно. Он косо падал на линолеум и освещал пустую бутылку из-под «Жигулёвского». Бутылка отбрасывала длинную, ущербную тень, похожую на дорожный столб.
В квартире стояла густая, звонкая тишина. Её не могли нарушить ни ругань соседей за стеной, ни звуки улицы за окном.
Аркадий стоял у открытого холодильника. Полпакета кефира, вздувшегося бочонком. Банка с тремя огурцами, побелевшими от рассола, и пачка масла, обёртка которой пожелтела и слиплась по краям. На двери, на магните с надписью «Москва» – когда-то блестящем, – висела квитанция за квартиру. Цифры не пугали, они просто были. Как дата на надгробии.
Он поймал своё отражение в тёмном экране телевизора. Чёрная бездна вернула ему призрака: измождённое лицо, трёхдневная щетина, серая и жёсткая, как проволочная мочалка. Глаза, которые слишком много видели, чтобы гореть. Они были как два задымлённых стекла, за которыми тлели угли воспоминаний. В них всплывали дым горелой резины и комки земли, вперемешку со снегом после разрыва, ледяная сырость окопа, въевшаяся в кожу до костей, и тот специфический, металлический привкус страха на языке. Не страха смерти. Страха сделать шаг не туда, не так повернуть голову, не среагировать вовремя на звук. Русская рулетка, растянутая на годы. Он вернулся живым и здоровым. А вот эта часть, за глазами, – она не вернулась. Она застряла где-то между «там» и «здесь», и каждую осень напоминала о себе гулкой пустотой в груди. И нулями на счету.
«Ну что, герой? – мысленно спросил он у своего отражения. – Опять осень, опять ноль. Пенсии хватит на воду и свет. Или на водку. Выбирай». Отражение молчало. Оно знало, что выберет Аркадий. Не сейчас. Вечером. Когда темнота снаружи сравняется с темнотой внутри и можно будет сделать вид, что они – одно целое.
Одинокое пьянство – это ритуал. Аркадий совершал его с мрачной обстоятельностью сапёра, проверяющего давно обезвреженное поле. Сперва – «Магнит». Поллитровка водки, солёные огурцы в банке, батон и сигареты. Потом – приготовление. Тарелка, нож тупой, как мысль о завтрашнем дне, кувшин с отбитым горлышком. Он разбавил в нём водой старое сливовое варенье, получился тягучий, мутный морс, цветом похожий на ржавую воду. Потом – музыка. Он включил «Танцы минус», последний альбом «Дальше будет», где голос Петкуна был похож на стон усталого бога в разрушенном мире, на скрип натянутого нервного волокна.
«Золотом, пираты платят золотом! Пока не станет всё вокруг одно сплошное золото! Скукота!»
Первый глоток водки, резкий, обжигающий, прожигающий дорожку от языка до желудка. Аркадий зажмурился, закусил огурцом, хруст отдался в черепе глухим ударом. Всплыло: лицо того технического директора, самодовольное, с тонкими губами, которые двигались, словно пережёвывали его, Аркадия, унижение. Глоток. Аркадий представил, как бьёт его, не в драке, а методично, молча, снося всё накопившееся презрение одним точным, монотонным движением. Написал заявление. Глупо? Да. Но терпеть не мог. Теперь терпел безденежье.
