Резкий, настойчивый свет прорвался сквозь плотные шторы, оставляя на веках мерцающие янтарные пятна. Энн нехотя моргнула, пытаясь удержать в памяти осколки сна – чего-то неестественно яркого, полного живых красок, которых не существовало в её привычном мире. Там она чувствовала прикосновение чего-то давно забытого, и просыпаться не хотелось совершенно.
Над ухом раздался мягкий, но требовательный голос матери: – Энн, вставай, соня. Тебе сегодня исполнилось шестнадцать. Знаю, ты не любишь праздновать, но я все равно испекла вафли.
Энн невнятно пробормотала что-то в подушку, пытаясь нырнуть обратно в ускользающую реальность грез. – Ну же, милая, – мама ласково потянула одеяло, – завтрак стынет. Нам нужно выехать пораньше, пока нет пробок. Поспишь в машине, хорошо? – в её тоне промелькнул оттенок спешки.
Энн вздохнула. Обычно она не спорила, если доводы были логичными: меньше заторов – меньше времени в душной машине и больше у бабушки. – Ладно, мам, – прохрипела она со сна, зажмурившись и потягиваясь. Мама улыбнулась, провела рукой по волосам дочери и вышла, оставив за собой шлейф утренней свежести.
Комната Энн была её крепостью. Освежающие зеленые и коричневые тона стен напоминали лес. Рисунки, книги, тетради, грамоты – здесь была вся она. Девушка подошла к окну и, дернув шнурок жалюзи, открыла «двери в реальность». Духота тут же ударила в нос плотной волной, будто в легкие втолкнули пыльный камень. За стеклом простирался глубоко чуждый ей ландшафт. Сотни машин, выстроившихся в идеальные ряды, уже ждали своего часа на магистрали. Даже сейчас, когда город еще спал, он казался ей единой, размытой картинкой. Яркие вывески торговых центров, хоть и не горели, вспыхивали в памяти неоновыми огнями, забивая естественные оттенки природы. Ей хотелось бы оказаться в Средневековье: пусть там было грязно и пахло кострами, но природы было гораздо больше.
Сборы прошли удивительно быстро. Она бережно, словно священные артефакты, сложила в сумку всё необходимое: акварель, пухлый альбом, тетради со стихами и стопки книг – верных проводников в иные миры.
Мама, заглянув в комнату, замерла в проеме: – Куда же ты столько тащишь, милая? Будто собралась переезжать навсегда. Из-за её спины выглянул отец. Его лицо, исчерченное «картой» морщин от улыбок, излучало тепло. – Ну что ты, дорогая, – заступился он. – Она всегда берет с собой свой мирок. В машине места хватит.
На завтрак были вафли. Энн ела их с сосредоточенной элегантностью аристократки. Родители сидели напротив. Мама, которой скоро должно было исполниться сорок семь, выглядела удивительно юной, словно время не имело над ней власти. Рыжие волосы Энн огненным пламенем ниспадали на хрупкие плечи. Мама осторожно начала расчесывать их, пока дочь доедала последнюю порцию. – Какие красивые волосы, будто хвост лисы, – прошептала она. – В кого ты у нас такая? – Цвет, это её характер! – с гордостью подмигнул отец. – Вся в меня. – Нет, пап, прости, но это я в дедушку, – серьезно возразила Энн. – Он был рыжим, а это рецессивный ген, который проявляется через поколения. Отец, слегка опешив от научной аргументации, покачал головой: – И умом, и фантазией ты тоже в него. Что ж, приедем – будете снова болтать о вещах, нам, простым смертным, неведомых.
