Сознание включилось рывком, без плавного перехода, без тоннеля и света в конце. Секунду назад была тьма – абсолютная, беспросветная, похожая на наркоз перед сложной операцией. А в следующее мгновение я уже смотрел в потолок и чувствовал, как мир входит в меня через все органы чувств сразу, грубо, настойчиво, не спрашивая разрешения.
Резь в глазах от электрического света – слишком яркого, слишком желтого после этой бархатной тьмы. Запах – чужой, тревожный: старое дерево, нагретое за день солнцем, пыль, накопившаяся в складках тяжелых портьер, бумага, сладковатый аромат ладана, и под всем этим – едва уловимый запах болезни. Или страха. Тишина. Не та звенящая тишина конспиративной квартиры, где каждый шорох кажется взрывом, а давящая, ватная, словно кто-то накрыл дом колпаком.
Я попытался пошевелиться и понял, что не чувствую собственного тела. Вернее, чувствую, но оно… не мое. Слишком легкое. Суставы не ноют, спина не скрипит привычной болью двадцати лет оперативной работы. Руки, когда я поднес их к лицу, оказались тонкими, с чистой кожей, без шрамов, без мозолей, без въевшейся пороховой гари. Паника пришла не сразу. Опыт – двадцать лет в органах, Чечня, Сирия, десятки операций, где цена ошибки – жизнь – научил сначала анализировать, потом реагировать. Я закрыл глаза, приказал сердцу замедлиться, дыханию – выровняться.
– Контроль, – прошептал я. Голос – чужой. Тонкий, звонкий, срывающийся на петушиный фальцет. Не мой прокуренный баритон, которым я пугал свидетелей на допросах. Голос мальчика.
Я сел, и тело подчинилось с пугающей легкостью, с какой-то юношеской гибкостью, заставившей вспомнить себя в шестнадцать – до армии, до училища, до всего, что сделало из меня машину. На левом запястье – дорогие механические часы, золото, эмаль, слишком большие для этой тонкой руки, болтающиеся на последнем отверстии ремешка. Отец? Подарок?
Комната, в которую я огляделся, принадлежала подростку из очень богатой семьи. Высокий потолок с лепниной, изображающей амуров и виноградные лозы. Тяжелые бордовые шторы на окне, за которым угадывался силуэт старого дуба. Письменный стол красного дерева, заваленный бумагами – небрежно, словно их бросили в спешке или страхе. Книжный шкаф с корешками на незнакомом языке. И запах – все тот же запах болезни и страха, исходивший от меня самого.
Память пришла не воспоминаниями – потоком сухих фактов, словно кто-то зачитал досье. Имя: Михаил Илларионович Воронцов-Дашков. Возраст: двенадцать лет. Статус: третий сын министра иностранных дел Российской Империи. Мать – Мария Константиновна, урожденная княжна Оболенская. Отец – Илларион Воронцов-Дашков, министр. Есть еще старший брат? Нет. Старший брат погиб. Вместе с первой женой отца. При невыясненных обстоятельствах. Я спустил ноги с кровати и замер. На бледных, почти прозрачных ногах, выше колен, расплывались синяки – желтые, синие, фиолетовые, разной давности. Я задрал рубашку – под ребрами, слева, синел свежий, с багровым ободком, след удара ногой. Обутой.
