Что случится, если исполнится любое желание?
Представьте, что вы произнесли самую обыкновенную фразу — и мир вам подчинился. Не в переносном смысле. Предмет сдвинулся с места, которого не должен был покидать. Невозможное произошло без подготовки, без объяснения и, что особенно неудобно, при свидетелях.
С чего вы начнёте? Проверите, не показалось ли вам? Попросите денег? Вылечите того, кто вам дорог? А может быть, первым желанием окажется совсем маленькое: найти спичку, которую вы только что безуспешно искали по карманам.
Герберт Уэллс доверяет чудо человеку, который к нему совершенно не готов. Мистер Фотерингей не изучал тайных наук, не мечтал управлять человечеством и не собирался опровергать законы природы. Более того, он как раз убеждён, что чудес не бывает. Его уверенность выражается так энергично, что однажды окружающий мир словно принимает её за распоряжение.
Это очень смешное начало. В нём уже слышна интонация всей истории: невероятное входит в повседневность через боковую дверь, где обычно проходят посетители пивной. Человек получает немыслимую силу, а привычки у него остаются прежние. Он по-прежнему смущается, раздражается, хочет выглядеть убедительно, дорожит хорошей вещью и боится показаться дураком.
Мне нравится, что Уэллс не требует заранее решить, кто перед нами: будущий благодетель или будущий тиран. Сначала перед нами просто Джордж. Мы узнаём его постепенно — по паузам, оговоркам, нелепым оправданиям и по тем желаниям, которые он решается произнести вслух. Великие возможности не отменяют маленького человека. Они делают его особенно хорошо видимым.
В эту книгу вошли две версии истории. Рассказ «Чудотворец» появился в 1898 году. Почти четыре десятилетия спустя Уэллс вернулся к своему герою в литературном сценарии «Человек, который мог творить чудеса». Перед нами не растянутый рассказ: в киноповести появились новые люди, разговоры и столкновения, а взгляд на человеческие возможности стал шире. Сначала можно прочитать оба произведения подряд, а затем вернуться к различиям между ними.
В рассказе особенно важен голос повествователя. Он сообщает невероятные вещи с такой обстоятельностью, будто уточняет подробности не слишком удачного воскресного вечера. В киноповести многое доверено зрению и слуху: жесту актёра, внезапной тишине, движению камеры, музыкальной теме. При переводе мне хотелось сохранить оба способа рассказывать — не превращать невозмутимую прозу в балаган и не сглаживать сценарий до привычного романа.
Поэтому в киноповести оставлены авторские ремарки, указания на крупные планы, музыку и смену изображения. Они помогают увидеть ещё не снятую сцену. Замечания Уэллса перед началом действия тоже сохранены: это приглашение заглянуть в его творческую мастерскую.
