Старик вышел на улицу и с наслаждением, полной грудью вдохнул свежий, бодрящий морозный воздух.
Осень на исходе…
Под яркими звёздами светло, как днём. В нескольких метрах от избушки вьётся речушка – красуясь лунной дорожкой, прячется под старый финский мост. Старик прислушался к едва различимым шорохам и улыбнулся:
– Погодите чуток. Сейчас хлеб из печи достану… Сейчас!
Сгорбившись и кашлянув в кулак, дед Матвей побрёл назад, к дому. У крыльца он ловко прихватил рогатину, скинул бечёвкой подвязанные башмаки и бесшумно, будто тень или призрак, скользнул внутрь. К печке. Чёрный кот, завидев хозяина, вскочил, выгнул спину и сладко зевнул, вонзив когти в шерстяное одеяло – мягкое, тёплое…
Шорох, монотонное бормотание, и вот уже плывёт по комнате дразнящий аромат свежеиспечённого хлеба. Старик отодвинул заслонку печи – отблеск пламени жадно скользнул по морщинистому лицу.
– Вот и угощение подоспело.
Дед вытащил круглый румяный каравай, смазал корочку сливочным маслом. Накрыл сверху льняной салфеткой – пусть отдохнёт, поостынет, пропитается, так ведь не только людям вкуснее…
Он неторопливо разложил на столе разноцветные ленты – одни узкие, другие широкие. Зажёг свечи. Свечи непростые – вручную скатанные из воска с травами (сам собирал, сам сушил), с душой да с наговором. Свеча трещит, от трав вспыхивает. Мозолистые пальцы старика с нежностью выбирают ленты, привязывая каждую к рогатине на своё место. Кот, мурлыча, трётся о ноги хозяина – волшебство чует.
Ловцом снов расцвело меж двух обструганных веток шёлковое разноцветье – любо-дорого посмотреть! В отблеске свечей затрепетали по стенам тени. Одна из них отделилась: щупленькая, востроносенькая старушонка в свободной одежде.
– А, пришла. Ты – первая, – усмехнулся дед Матвей.
– Пришла, пришла! – закивала головой старушонка и повела носом по сторонам:
– А чем это у тебя так вкусно пахнет?
– Да вот духам подмостным да лесным каравай испёк.
– Им испёк, а про меня забыл?! – тень недовольно задрожала, запрыгала по стене.
– Забудешь про тебя, как же! – хмыкнул Матвей и отломил небольшой кусок от каравая.
Встал и протянул к стене:
– Прими, подруженька, наш хлеб да с маслицем, да только из печи вынутый, для духов и тебя, Кикиморы, испечённый на радость, усладу, да на доброе к вам отношение.
Из стены вытянулась тощая ручонка с длинными костлявыми пальцами. Схватила хлеб из рук Матвея и исчезла в стене. Раздалось чавканье – будто ходит кто по болоту.