Лес в этот час — золотой. Я люблю это время: солнце уже не жжёт, а гладит, тени становятся длинными и мягкими, а лучи света, пробиваясь сквозь кроны, подсвечивают мох и делают стволы многовековых деревьев тёплыми, почти живыми. Где-то на ветвях поёт птица, ей вторит вторая, и их голоса переплетаются с шорохом листвы и журчанием ручья. Я вдыхаю запахи леса: прелые листья, цветущий вереск и совсем чуть-чуть дыма осенних костров.
Я сижу на корнях старого клёна, машинально глажу шершавую кору. Рядом, прислонённые к стволу, стоят мой лук и колчан — в лесу без оружия не ходят, даже когда всё тихо.
Там, в низине, где ручей делает петлю и вода замедляет бег, играют мои дети. Я называю их своими, хотя они мне не родные по крови. Но какая разница? В лесу все дети — общие. Мы их бережём, потому что их мало, потому что каждый ребёнок — чудо, особенно теперь, когда наш народ редеет с каждым годом.
Самый младший, Ллаэн — ему всего двадцать. По нашим меркам, дитя, которое едва научилось ходить. Он стоит по колено в прозрачной воде и пытается поймать серебристых мальков голыми руками. Каждый раз, когда рыбки ускользают из его ладоней, он взвизгивает от восторга и заливается звонким смехом. Двое старших, Нильбрас и Таур, делают вид, что заняты важным делом — строят плотину из камней, — но я вижу, как они то и дело косятся на Ллаэна и прячут улыбки в ладонях, хотя сами то и дело поглядывают на серебристые всплески.
Я смотрю на детей, и сердце моё наполняется чем-то тёплым, тягучим, похожим на медовый настой, который дурманит голову. Лениво жую травинку и думаю о том, что завтра надо будет сходить на опушку за ягодами — черника в этом году уродилась на славу. А то старейшины будут ругаться, если узнают, что мы опять гуляем так далеко от поселения. Но сегодня такой приятный вечер, дети так счастливы, что я не могу заставить себя позвать их обратно. Пусть играют. Лес нас защитит.
Но краем глаза я всё равно скашиваюсь на тропу. Не знаю, почему так тревожно на душе. Просто вечер какой-то другой — слишком спокойный, слишком тихий, будто лес затаил дыхание и ждёт чего-то.
— Тише вы, — говорю я скорее для порядка, чем потому, что они шумят. — Всех зверей распугаете.
— А тут и не было никого! — Таур выпрямляется во весь рост, вода стекает с его длинных волос серебряными нитями, а на лице сияет улыбка. — Тиссея, а почему нам нельзя ходить дальше?
— Потому что там люди.
— А люди — это кто? — Ллаэн неожиданно подаёт голос.
Я замолкаю, подбирая слова. Как объяснить ребёнку — такому чистому, такому доверчивому, — что за холмами живут те, кто убивает не ради выживания, а ради забавы? Те, кто воюют даже между собой, сжигая целые деревни не щадя ни детей, ни стариков. Как сказать малышу, что там, за этими золотыми холмами, живут настоящие монстры из сказок, которыми матери пугают непослушных?
