Стакан стоял на краю стола. Дешёвый гранёный стакан с отколотым краем, в котором на два пальца плескалась тёплая водка. Игорь Сергеевич Волков смотрел на него так, как верующий смотрит на икону – с надеждой, что она ответит.
Стакан не отвечал.
За окном съёмной квартиры на Бутырской улице моросил октябрьский дождь. Не ливень – Москва в октябре редко позволяет себе такую роскошь. Просто мелкая, настырная морось, от которой не укрыться зонтом, которая проникает под воротник и остаётся на коже тонкой плёнкой, как чужой пот.
Квартира была однокомнатной, на третьем этаже хрущёвки, с потолками, под которыми Волков – метр восемьдесят семь ростом – чувствовал себя запертым в коробке. Обои в коридоре отклеились и свисали сухими жёлтыми языками. Линолеум на кухне пузырился. В ванной капал кран – мерно, упрямо, как метроном, отсчитывающий секунды жизни, которую Волков старательно тратил впустую.
Ему было сорок четыре года. Выглядел он на пятьдесят пять.
Когда-то – целую вечность назад, хотя на самом деле прошло всего три года – он носил чистые рубашки. Брился каждое утро. Пах одеколоном, который ему дарила жена на каждый день рождения, потому что он однажды сказал, что ему нравится, и она запомнила. Людмила всегда всё запоминала. Каждое слово, каждую дату, каждое обещание. Особенно – невыполненные.
Сейчас от Волкова пахло тем, чем пахнет мужчина, который третий день не мылся, второй день не менял одежду и первый день не ел ничего, кроме четвертинки чёрного хлеба с солью, – потому что больше в холодильнике ничего не было, а до магазина нужно было дойти, а для этого нужно было встать.
Встать – это было самое трудное.
Не потому что болели ноги. Не потому что кружилась голова – хотя она кружилась. А потому что для того, чтобы встать, нужна причина. Точка, к которой ты идёшь. Направление. А у Волкова не было ни точки, ни направления. Только стакан на краю стола.
Он протянул руку – пальцы подрагивали, совсем чуть-чуть, – взял стакан и выпил. Водка была тёплой и горькой. Она обожгла горло, упала в пустой желудок, и на несколько секунд мир стал чуть мягче. Края предметов слегка расплылись. Трещина в потолке стала просто трещиной, а не символом.
Волков поставил стакан. Бутылка рядом – «Пшеничная», сто сорок девять рублей в «Красном & Белом» – была пуста.
Он достал из кармана мятых джинсов телефон. Экран треснул в правом верхнем углу – уронил два месяца назад, когда было скользко, и он был пьян, и было темно. Впрочем, последние три условия в его жизни выполнялись одновременно почти каждый вечер.
