Глава 1. Лёд, что не трескался
Лёд гудел под ногами, будто где-то в глубине его била в бубен сама Мать-Стужа.
Ждана бежала.
Босые пятки — нет, не босые, в поршнях из телячьей кожи, но толку от той кожи было всё равно что от бересты, — колотили по насту, и с каждым ударом ей казалось, что вот сейчас, вот здесь треснет, разойдётся синим зигзагом, глотнёт её в чёрную стылую воду. А позади, тяжело, гулко, роняя из пасти клочья пара, катился гризли.
Не медведь — гора шерсти и злобы. Такого зверя старики на её памяти не видывали и в самых страшных побасенках. Комом бурой шерсти он вздымался над снегами, и каждый его прыжок отдавался в подошвы Жданы, как удар молота о наковальню.
«Если не я — то никто», — повторяла она себе в лад дыханию, вбивая слово в слово, как гвоздь в мёрзлое дерево. Если не я — то никто. Если не я…
Она не была самой сильной в Ольшанке. Не была самой мудрой и уж тем более не была той, по ком выли бы вслед, коли она не вернётся к очагу. Но она была самой лёгкой. Самой быстрой. Той, чьи ноги реку саму обгоняли по весне, когда девки бежали к проруби за водой наперегонки — забавы ради, не по нужде.
Вот и вышло, что нуждой стала забава.
* * *
Она ещё помнила, как оно всё начиналось. Как позапрошлой осенью, когда рябина ещё не облетела и жёлуди не все ещё в подпол снесли, поставили они новый острог у реки — там, где берег высокий, где ольха стоит стеной, отгораживая от степных ветров. Отец Жданы — упокой Перун его душу — говаривал тогда, что место доброе, что зверь тут пуганый, лес богатый, а вода рядом — чего ещё для жизни надобно.
Накаркал.
Не минуло и седмицы после первых заморозков, как повадился к ним медведь. Не малый, не пугливый шатун, что по осени последнюю ягоду доедает перед берлогой, — а исполинский, будто из старых времён выползший, когда, сказывают, звери с людьми силой мерялись да редко людям та мера впрок шла.
Он ломал изгороди, будто плетень из соломы свит. Разорил амбар, что на отшибе стоял, задрал двух коров и пастушьего пса, и, что страшнее всего, — вернулся через седмицу снова. И ещё через седмицу. Точно рассчитывал время не хуже деда Сивера, что по звёздам да по инею сроки мерил.
Мужи острожские выходили на него с рогатинами — да что рогатина супротив такой туши. Двоих покалечил, одного, царствие ему небесное, замертво оставил на снегу, и с той поры на медведя ходить охотников не находилось.
Тогда старейшина Ярополк, муж степенный, но, по правде молвить, к делам чужим равнодушный, будто сама судьба ему шептала — не трать сил, само рассосётся, — созвал круг у костра. Судили-рядили, чем зверя такого взять, коли силой не выходит.
