«В мире, где чувства — это баги, эмпатия становится самым опасным вирусом».
— Андрей Ефанов
За панорамным стеклом «Москва-Сити» догорал закат. Красный свет вяз в холодном воздухе, смешивался с неоном, рекламными голограммами и отражениями соседних башен. Город казался огромным электронным организмом: стекло, металл, ритмичные вспышки, потоки людей внизу — как ток в перегретой схеме. Внутри было тихо. Пахло озоном, дорогим парфюмом и цитрусовым ароматом диффузора.
Артём работал архитектором в «Оптимус» — корпорации, которая занималась тем, что ещё десять лет назад считалось либо чудом, либо кощунством. Он извлекал эмоции, оцифровывал их, перепродавал владельцам и, если требовалось, удалял. Можно было купить заново прожитый день счастья, первую любовь, чувство безопасности, тихую эйфорию от детского лета. Можно было убрать утрату. Стереть стыд. Ослабить вину. Заглушить боль до приемлемого фонового шума.
Официальный язык корпорации называл это эмоциональной коррекцией.
Неофициальный — ампутацией души.
Артём давно перестал спорить с формулировками. Он просто делал свою работу лучше других. Именно поэтому к нему приходили те, кому стандартные процедуры уже не помогали. Он умел работать не с отдельными травмами, а с узлами памяти, где чувства, события и люди давно сплелись в одно. Умел резать по живому аккуратно. Почти без боли.
Единственным сбоем в его собственной внутренней архитектуре оставалась Лера.
Когда-то они вместе создавали «Оптимус». Не буквально — у корпорации были инвесторы, юристы и совет директоров, — но всё главное родилось именно тогда, в годы, когда проект был ещё рискованной мечтой, а не глобальной машиной по переработке чувств в премиум-услугу. Лера написала часть архитектуры, без которой система не научилась бы распознавать переходные эмоциональные состояния. Артём собрал каркас, на который всё это легло. Они думали, что создают не рынок, а новое пространство для памяти — способ сохранить то, что обычно исчезает без следа.
Потом Лера разочаровалась в призвании и ушла.
Она перешла к конкурентам, забрав с собой часть исходного кода, и с тех пор присутствовала в его жизни в форме цифрового послесвечения.
Её аватар время от времени всплывал в рекомендательных моделях. Старые плейлисты запускались в доме без команды. Нейросеть сервиса с корпоративной деликатностью предлагала восстановить совместные воспоминания, как будто речь шла о резервной копии, а не о том, что когда-то было его жизнью.
Это сводило с ума. Он не мог работать. Код казался чужим.
Чужая боль, с которой он ежедневно соприкасался, становилась всё тяжелее. Иногда ему казалось, что он давно уже не человек, а просто промежуточный накопитель для чувств, которые другие не захотели в себе носить.
