Элен Дюбуа всегда просыпалась в 6:47. Не в шесть сорок пять и не в шесть пятьдесят – именно в 6:47, за тринадцать минут до того, как будильник в её имплантате должен был выдать первый мягкий импульс. Организм привык к режиму за три года работы в Институте. Три года одинаковых утр в одинаковой капсуле-квартире на окраине Лиона.
Но сегодняшнее утро было другим.
Вибрация имплантата разбудила её в 4:23. Три резких импульса – не просто приоритетное сообщение, а код красной тревоги. За семнадцать лет ношения нейроинтерфейсов, со времён первых неуклюжих моделей и до изящного «Синапс-7», Элен получала такой сигнал лишь дважды. Первый раз – когда её отряд попал в засаду в Сахарской пустоши. Второй – в день, когда купол над Лионом впервые дал трещину и двести человек умерли от радиационного ожога за считанные минуты.
Она открыла глаза, не шевелясь. За тонкой стеной храпел Жерар, сосед-пенсионер, который когда-то преподавал историю, а теперь пил синтетический алкоголь и кричал по ночам. Справа журчала вода – Амина из Алжира, мать троих детей, начинала свой день в пять утра, чтобы успеть на три работы. Звуки чужих жизней в бетонном улье, где люди существовали в метре друг от друга, но никогда не встречались взглядами.
Элен напрягла глазные мышцы – привычный жест для активации интерфейса. Текст развернулся прямо на сетчатке, будто написанный светом:
*«Код: Альфа-Омега. Немедленная явка. Кабинет директора. 05:00. Тьерри Моро».*.
Альфа-Омега. Начало и конец. Протокол, о котором шептались в курилках Института, но который никто никогда не видел активированным. Протокол для ситуаций, когда система предсказывает событие такого масштаба, что оно может изменить или уничтожить цивилизацию.
У неё было тридцать семь минут.
Элен встала, не включая свет – тусклое свечение города сочилось сквозь грязное окно. Её квартира-капсула представляла собой прямоугольник три на четыре метра. Раскладная кровать, которая днем превращалась в стол. Кухонная ниша с синтезатором пищи размером с микроволновку. Душевая кабина, в которой можно было только стоять. Туалет за перегородкой. Шкаф для одежды. Это было всё её пространство, весь её мир после работы.
Пять лет назад, когда она вернулась из пустошей после расформирования разведывательных подразделений, такая капсула казалась роскошью. Собственные стены. Собственная дверь с замком. В пустошах спали в палатках по двадцать человек, прижимаясь друг к другу, когда температура опускалась до минус сорока. В пустошах не было воды для душа, только дезинфицирующие салфетки раз в неделю.
