ЧАСТЬ I. ГЛАВА I. ПРОБУЖДЕНИЕ
В ушах стоял ровный, тонкий писк — без ритма, без перепадов. Болело всё. Тело ощущалось чужим — тяжёлым и пустым, словно его долго били, а потом бросили. Это был вязкий кошмар: ты уже не спишь, но и не проснулся. Сознание застряло между. Сквозь писк начали проступать голоса. Сначала глухие, как сквозь воду. Я прислушался. Писк стихал. Голоса становились чётче. И тут я узнал речь — нашу, балкарскую. Но чище, старее. Такой речи я никогда не слышал — и всё равно это была моя речь. Женский голос. Будто знакомый. Мысль вспыхнула и оборвалась. Село у бабушки? Чушь. Бабушки нет уже тридцать лет. Злило, что не получается проснуться. Я словно завяз в раздражающей до бешенства трясине. Мой разум держало что-то липкое, не отпуская и пытаясь поглотить меня целиком. Я напрягся. Из груди вырвался хриплый выдох. Что-то сдвинулось — реальность рванулась навстречу. Я разлепил веки — и зажмурился. Яркое пламя очага резануло по глазам. — Сынок! — голос совсем рядом. — Сынок мой ягнёнок мой Слава Тейри, ты очнулся! Тейри? Мысль мелькнула и исчезла. Я снова открыл глаза — медленнее. Свет всё ещё слепил, но терпимо. Перед глазами плыло, потом проступили очертания. Я лежал в доме из дикого камня. Низкий, сплошной потолок без щелей. Тяжёлые балки. В центре — очаг, закопчённый, с котлом на цепи. Вокруг — мешки, связки трав, деревянная утварь. Дом стоял на склоне — крыша одного дома служила двором для другого. Так здесь строили всегда. Рядом сидела молодая женщина. Обветренное лицо, большие голубые глаза. Смотрела с нежностью и тревогой. Так, будто боялась отвести взгляд. Мама Таубийче. Стоп. Таубийче? Но мою мать зовут Танзиля! Она что-то говорила взволнованно. Я слушал, пытался понять, но смысл слов от меня ускользал. Мысли вязли. Я попробовал пошевелиться. Рука дёрнулась. Я взглянул на неё — и похолодел. Тонкие, детские пальцы, чистая кожа. Что происходит?! Да как это? Какой дурной сон Мои руки, за шестьдесят один год, были другими: в мозолях от молота, со сбитыми костяшками — память о молодости, о борьбе, об Афгане. А это Нет, нет, нет! Я просто сплю! — Тихо, — она положила ладонь мне на плечо. — Лежи. Её руки пахли дымом и хлебом — родной запах, из детства. Я закрыл глаза. Мысли казались подхваченными смерчем книгами. Вырываемые ветром страницы вращались по кругу, врезались в моё сознание, болезненно били по голове: Это мой дом. Это моя мать. И это и это не моя жизнь! Дверь распахнулась внутрь — со скрипом, тяжело. Шаги. Потом глухой стук — вошедший задвинул засов. Я не сразу понял, что это: сабля в деревянных ножнах легла поперёк двери, на железные упоры. — Ну что? — мужской голос. — Очнулся! Слава Тейри — дрогнувшим голосом ответила женщина. Опять это слово. Знакомое. Старое. Из разговоров стариков. Мужчина двинулся по комнате. Бурку снял у входа, повесил на колышек. Папаху снял медленно, двумя руками — под ней тёмно-русые волосы, заплетённые в косу на затылке. Поставил на полку рядом. Встал у очага. На поясе длинный нож. Голова ныла. Во рту сухо. — Воды, — сказал я. Голос вышел тонкий. Детский. Не мой. До меня дошло: произошло что-то серьёзное. Дыхание участилось. — Воды, — повторил тише. Женщина поднялась. Звякнула посуда. Послышался выдох. — Сейчас, сынок, уже несу! Сынок Слово отозвалось толчком: отрицание и согласие. Я — её сын. Но у меня есть и другая мать, уже пожилая, родная. А эта молодая женщина — тоже моя мать. Мой Аллах что происходит? Краешек чаши коснулся губ. Глиняная, тёплая, шершавая. Мои руки дрожали, и женщина придерживала чашу. Вода была холодной, с привкусом камня и снега — настоящая горная, вкус детства. С первым глотком мир перестал плыть. Я схватил воздух и продолжил жадно пить, громко глотая. Открыл глаза. Стоявший у очага мужчина — высокий, широкоплечий, с аккуратной бородой и тяжёлым взглядом, поджав губы, смотрел молча, не отрывая глаз. Взгляд сурового горца-отца. Акбулат. Имя возникло само, и вместе с ним пришли чужие картинки памяти. Это мой отец От этого внутри всё сжалось. — Говорит, — сказал он негромко. — Значит, вернулся. Он сделал короткий жест — перекрестился? У меня внутри всё оборвалось. Мой отец — мусульманин. Я знал это точно. А этот человек передо мной — тоже мой отец. И Он крестится. Сознание двоилось. Картинка дрожала, расплывалась. И снова — пронзительный писк. Я зажал уши и, не выдержав боли, запрокинул голову. Тело выгнулось. Из горла вырвался детский крик. Боль ударила изнутри — как в тот раз, после взрыва в Афгане. — Сынок, сынок! — голос женщины прорвался сквозь шум. — Тихо! Её руки прижимали меня к лежанке. Тёплые. Родные Мужчина стоял, закусив губу и сжимая кулаки. Писк стихал. Судорога отпускала. Я тяжело дышал, чувствуя, как чужое тело подчиняется. Я бессильно закрыл глаза. В темноте пришло понимание: это не сон. Я здесь. Реальность дрогнула, стала двойной — и с щелчком схлопнулась. «Аллах всемогущ», — успел подумать я и провалился в спасительную темноту. Глубокой ночью я очнулся. Очаг сонно потрескивал. Рядом слышался ровный, тяжёлый храп отца. Я лежал с закрытыми глазами и слушал, как дышит дом. Он дышал спокойно. Мир замер и никуда не торопился. А я — наоборот. Мысли отчаянно метались. Нужно было за что-то зацепиться. Я чувствовал: если сейчас не вспомню, кто я — меня просто растворит в этом теле, в этих голосах, в этом чужом слове «сынок». Кто я? Я я уроженец Кабардино-Балкарской Республики. Балкарец. Мой дом — село Булунгу. Мне шестьдесят да, мне шестьдесят один год. Не без болячек, конечно, но крепкий ещё. После каждой молитвы отжимаюсь на кулаках — сотню. Не для показухи — чтобы тело не лгало духу. Да, да — так и есть! Это знание не требовало доказательств. Оно держало меня, как позвоночник. Я служил в ВДВ. Не ради романтики. Романтики там не было. Там был, как нам объясняли, «интернациональный долг». Были пыль, усталость, постоянное напряжение и страх. Не страх умереть вообще, хотя и это поначалу было. Но страх умереть быстро и некрасиво в чужой земле, так и не добравшись до противника. Страх, который сначала отрицаешь, потом принимаешь — и наконец, живёшь рядом с ним. Афганистан вошёл в меня не датами и сводками, а запахами, жаром, смертью сослуживцев и звоном в ушах после близкого разрыва. И острым, почти животным желанием выжить и ещё хоть раз увидеть родные скалы. Там меня и ранило. Тяжело. Из тех ранений, что оставляют человека живым, но уже другим. Пока лежал по госпиталям, война кончилась. Для страны — да. Для меня — нет. Вернулся в родное село. С телом, которое пришлось заново учить жить, и с головой, полной вопросов. Афганистан стал толчком к вере. Не сразу. Сначала были только вопросы. Потом острая потребность в ответах. Не в утешениях, а в честных ответах, которые не разваливаются перед сном. Я, в прошлом убеждённый коммунист, стал задумываться о Боге. Размышлять о том, что Он есть для меня, чего я хочу от Него и чего Он ожидает от меня. В итоге уехал учиться в Медину. Учился долго и серьёзно. Жажда знаний и правды захватили меня. Я больше не мог и не хотел жить во лжи. Ни с собой, ни с Богом. После возвращения десять лет был имамом в родном селе. Старики просили, я отказывался, но больше было некому. Так я и занял этот пост. Мирил соседей, хоронил стариков, женил и выдавал замуж внуков тех, с кем когда-то играл в детстве. Когда понял, что появился человек более образованный и более достойный, передал ему ответственность. С облегчением. Потом встал простой и тяжёлый вопрос: на что жить. Зарплата от духовного управления была смешной. Люди помогали от сердца — кто овец привезёт, кто трактор одолжит. Но жить нужно было на своё. Я пришёл в ремесло. Сначала — кожа. Упорная работа и терпение. Потом — металл. Кузнечное дело втянуло глубже, чем я ожидал. Изучал термообработку, интересовался металловедением. Ночами сидел над учебниками, конспектировал, составил даже свой — только для себя. Мне было важно понимать: почему что-то работает, а что-то — просто легенды. Благодаря друзьям был доступ к оборудованию. Изучал, сравнивал, проверял. Годы ушли на эксперименты. Результаты выкладывал в сеть — мало ли кому пригодится. Потом меня стали называть народным мастером. Я к этому не стремился. Просто делал своё дело честно и с любовью. Нравилось мне кузнечное дело. Переписывался даже с зарубежными авторами, делился мыслями. Некоторые даже приезжали в гости, жили у меня. В молодости был мастером спорта по самбо. Чемпионом армейских соревнований. Всегда держал форму. Крепкий был. Но говорить об этом не любил. Скромность — не поза, а привычка. Прослыть хвастуном в горах — позор. Я знал, кто я. Знал — до этого момента. Открыл глаза. Да, всё это — правда. Но не здесь. Я поднёс руки к лицу — в свете очага детские ручонки ломали реальность. Ни мозолей кузнеца, ни сбитых костяшек самбиста. «Как такое возможно?» — билось в голове. Я вспомнил про голос. Он тоже детский. Я ощупал сначала лицо, затем и тело. Сердце бешено колотилось в груди. Как же так? Неужели это не сон? Что мне теперь делать? Мой Аллах, дай мне терпения принять то, что бы Ты ни ниспослал! Я сделал несколько быстрых вдохов и выдохнул весь воздух. Медленно сжал пальцы в кулак. Ногти впились в ладонь. Больно. Значит, всё-таки не сон Где я? Кто я теперь? Как проснуться, если это всё же глубокий сон? Как вернуться, если это всё-таки реальность? И, кажется, впервые за всю жизнь я не знал, что делать дальше. Не знал — и просто провалился обратно в темноту.
