Часть 1. Цыган, который хотел любви
Весна в тот год выдалась ранняя. Еще снег лежал в оврагах, а на пригорках уже пробивалась первая зелень, и табор, растянувшись вдоль лесной дороги, остановился на ночлег у старого дуба, с расколотым стволом молнией, но не сдававшегося смерти.
Костер лизал почерневший котелок, и бабка Ружа, старая, как те камни, что служили очагом, мешала похлебку деревянной ложкой. Пахло чесноком, чабрецом и еще чем-то смутно знакомым, отчего у прохожего слюна набегала быстрее, чем мысль о милостыне.
Лука сидел чуть поодаль, на корточках, перебирая струны старой гитары. Гитара тоже была старая, с потертым грифом и трещиной на деке, но голос имела такой, что птицы замолкали, когда Лука играл. Не от зависти, а от стыда, что так не умеют.
Ему было девятнадцать весен. Волосы чернее ночи падали на плечи, глаза – спелые вишни, а улыбка… Улыбка у него была такая, что женщины сначала отводили взгляд, а потом возвращали, как мотыльки на огонь. И дело было не в красоте. Красивых цыган табор видал в количестве. Дело было в том, что когда Лука смотрел на человека, тот чувствовал себя единственным во всем мире. И когда пел – пел только для него.
– Лука, – позвала мать из шатра. – Иди есть. Остынет.
Он мотнул головой, не оборачиваясь. Пальцы сами находили струны, рождая мелодию, которой еще не было слов.
– Оставь, – сказал отец, выходя из темноты. Высокий, плечистый, с серебром в черных волосах. В молодости его боялись конкуренты на ярмарках, он устрашал не силой, а взглядом, тяжелым, как жернов. Звали его Янко, и цыгане за глаза говорили: «Янко не прощает, Янко помнит». – Оставь, Рада. Пусть что хочет делает, все равно с него толку нет.
– Что говоришь такое, баро? – мать всплеснула руками, но в голосе не было злости. Была усталость. Вечная усталость женщины, которая двадцать лет прожила с мужчиной, чьи кулаки тяжелее слов.
– Что есть, то и говорю, – отрезал Янко, и вдруг, резко шагнув к сыну, вырвал гитару из рук. – Сколько можно душу травить? Люди работают, лошадей чистят, шатры ставят. А он сидит, как птах небесный, пальцами шевелит. Толк будет?
Гитара жалобно всхлипнула. Лука поднял глаза – вишни потемнели, стали почти черными.
– Будет, отец.
– Когда? – Янко навис над ним, скалой над ростком. – Я в твои годы трех коней украл, двух жен имел, отца своего дедом сделал. А ты? Песни? Кто тебя слушать будет? Кому нужны твои сказки?
– Мне нужны, – раздалось из темноты.
Из-за шатра вышла девушка. Хромая на правую ногу, чуть припадая, но держа спину так прямо, словно корону несла. Цоня. Двоюродная сестра Луки, сирота, которую приютил табор из жалости. Ей было семнадцать, и она никогда не улыбалась.
