Май 1816 года выдался на редкость влажным. Воздух над Атлантой, столицей Союза, был густым и тяжелым, будто пропитанным не только испарениями реки, но и неразрешенными противоречиями. В зале, где заседал Парламент, это напряжение ощущалось физически: холодный, отполированный мрамор отражал свет, но не тепло человеческих сердец.
Делегаты пятнадцати Республик, чьи новообретенные свободы теперь находились под угрозой реассимиляции, сидели не как просители, но как обвинители. Они были здесь, чтобы задокументировать свою смерть или свою новую жизнь.
Председатель заседания, сам того не желая, начал его с формального зачитывания депеши от Канцлера, которая, по сути, была последней мольбой о сохранении единства. Канцлер, видимо, уже предчувствуя грядущий хаос, пытался говорить языком братства и общего экономического блага.
«…Ибо сильны мы лишь в единстве, – монотонно читал секретарь, – и всякое разделение на руку лишь тем, кто стремится разорвать плоды нашего общего труда. Мы предлагаем мораторий на введение фискальных мер до полного пересмотра…»
В этот момент делегат от Республики Понтус, человек резкого характера по имени Корнелиус Веллс, поднялся. В его облике не было ни ораторского дара, ни пылкости, свойственной молодым республиканцам. Он был медлителен, как прилив, но так же неумолим.
– Мораторий? – Веллс произнес это слово с такой интонацией, будто оно было оскорблением. – Мы уже оплатили мораторий кровью в Порт-Северине! Вы помните, как три года назад, когда наш народ выступил против цензуры, вы приказали Двенадцатой дивизии “восстановить порядок”? Порядок, который заключался в том, что женщины и дети, вышедшие на площадь, были обращены в фарш артиллерийскими залпами! Вы отдали приказ, чтобы мы не смели критиковать ваши финансовые договоры. Вы дали нам свободу от королей, чтобы заменить их на невидимых, но более жадных банкиров!
Зал вздрогнул. Упоминание Порт-Северина было запрещено официальной прессой Союза. Это было коллективно, замалчиваемое преступление.
– Мы не просим о пересмотре, – продолжил Веллс, его голос стал тише, но резонировал сильнее. – Мы объявляем о выходе. Мы формируем Коллективный Договор по Обороне (КДпО). Ибо если нас будут душить, мы будем драться за свою жизнь.
Другие делегаты, многие из которых до этого момента колебались, теперь встали. Не было долгих речей; было лишь молчаливое, коллективное принятие неизбежного.
Когда стало ясно, что сессия превратилась в акт государственного самоубийства, слово взял военный. Генерал-Фельдмаршал Иезекииль Стоун, человек с лицом, высеченным из гранита, которого прислали как “наблюдателя” от лояльных сил, но который внезапно стал судьей ситуации.
