Глава 1 Золотое сиротство
Угас мой дом, как в сумраке зарница,
Лишь пепел лег на сердце и главу.
Мне суждено в чужих обличьях сниться
И видеть то, чем втайне я живу.
Усадьба стояла на отшибе, окруженная поредевшим садом, который в октябре казался грудой старой, порыжевшей меди. Воздух был чист и холоден, как ключевая вода, и в этой хрустальной тишине маленькая Олеся казалась случайным, занесенным ветром лепестком. Ей было всего шесть лет, но глаза её, темные и глубокие, как лесные омуты, хранили в себе знание, не подобающее ребенку.
Смерть родителей пришла не с громом и молнией, а тихо, будто осенний туман просочился сквозь щели дубовых дверей. Отец, потомок обедневших дворян, чей профиль напоминал чеканку на старинной монете, и мать, нежная, как первая капель, ушли внезапно, оставив после себя лишь запах лаванды в пустых комнатах и горький привкус недосказанности. Они погибли вместе в авио катастроофе, вместе жили,вместе любили, и вместе погибли.Они полетели в Токио. На конференцию писателей иполучение премии.
Олеся не плакала. Она бродила по огромному дому, где «половицы скрипели, как старые кости», и слушала, как время капает словно из кухонного крана. В её сознании мир уже начал двоиться. Реальность — с её пыльными портьерами и запахом воска — становилась прозрачной, а сквозь неё проступало нечто иное.
— Сиротка наша, горемычная... — шептались дворовые, глядя, как девочка часами сидит на подоконнике, уставившись в одну точку.
Они не знали, что в эти минуты Олеся не видела ни серого неба, ни облетающих лип. Перед её внутренним взором расстилался бескрайний океан. Вода там была тяжелой, цвета расплавленного свинца, а песок — белым, точно истолченная кость. Это видение приходило само, без стука. Оно не спрашивало позволения, оно просто раздвигало стены дома, и Олеся чувствовала на губах соль чужого прибоя.
Там, на берегу океана, всегда сидел Он. Старик. Его седина была похожа на клочья морской пены, а неподвижность внушала трепет. Он не был похож на местных стариков в лаптях или потертых сюртуках. В его осанке, в повороте головы сквозила сталь и благородитво. Он был как застывший иероглиф — непонятный, но несущий в себе закон.
— Ты видишь, Олеся? — казалось, шептал сам ветер. — Ты не ветка, сломанная бурей. Ты — корень, уходящий в иную землю.
А в реальности к усадьбе уже стягивались тени. Родственники, «дальние, как звезды, и холодные, как иней», узнав о трагедии, спешили заявить свои права на наследство. Они ехали в скрипучих бричках, везли с собой фальшивое сочувствие и острые аппетиты. Троюродный дядя Николай, человек с бегающими глазами и вечно влажными ладонями, уже мысленно делил серебро и пересчитывал десятины леса.
