– Ну, что такое? Моджахеды-террористы? Летчики-пилоты? Бомбы-пулеметы?
– Про взрывы информация не проходила. Но нечто сильное. Вышние сферы колыхнулись.
– Свинячий грипп? Инфекционный альтруизм? Опять Кавказ?
– Это не мой уровень, Владимир Петрович. Достоверно сообщаю, что вашу охрану приказано усилить. Вот-с, познакомьтесь, – подполковник Терентьев кивнул в сторону переднего сиденья.
Там скрючился некий центурион в штатском. В лимузине он помещался с трудом, выглядел устрашающе и довольно неуместно, вместо костюма с плохо завязанным галстуком ему куда больше пошли бы калиги с веригами. В общем, громила какой-то. Со шрамом на щеке.
– Это Андрюша, – пояснил Терентьев. – Старший лейтенант Денисюк то есть. Персонально за вас отвечает.
– А сам за себя? Служил в ВДВ, между прочим.
Терентьев позволил себе улыбнуться.
– ВДВ? Это было давно. У Андрюши получится лучше. Спецназ ГРУ.
Андрюша тоже улыбнулся. Лучше бы он этого не делал, честное слово. К его улыбке я еще долго привыкал. А в тот раз невольно перенес взгляд на толстое ветровое стекло. С характерным таким синеватым отливом.
За синеватым отливом наблюдалась машина с красными мигалками. Перла напролом, крякала, завывала, транспорт пугала. Транспорт дорогу уступал, хотя и злобно сигналил в ответ.
Мы свернули на Тверскую, проехали на красный свет мимо постового полицейского. Раскормленного, с треугольной пуговицей кобуры на внушительном животе, одутловатым лицом и мелкими глазками. Многоопытного, превосходно знающего, с кем, когда и как себя вести на проезжей части демократии.
Денек за бронестеклами выдался серый, слякотный, чахлый. Мелкий снег то ли сыпался, то ли моросил, будто стараясь сделать жизнь как можно менее приглядной. Но Москва, та еще Москва, умела быть примечательной в любую погоду, доложу я вам. Мимо проплывало много разного. Обсиженные рекламой улицы. Набыченная голова Маркса. А за несколькими поворотами – Василий Блаженный. Пеструщий, многоглавый, аки не в шутку опоенный диакон. Одно другое и цепляло, и дразнило, и дополняло. Даже кляксы ворон на золоченых крестах казались нужными. И простуженные негры у метро, и милосердные девочки, и будки совсем уж приблудных «хот-догов», все в общей картинке находило свое, вроде бы даже исконное место. Как части единой, хотя и на редкость аляповатой мозаики. Тогда, 10 января Последнего Года, и не представлялось, что всего этого может не быть. Или может быть, но очень по-другому.
Говорят, что грядущее скрыто от нас из сострадания. А вот прошлое бывает скрыто только из невежества, что есть непростительная глупость. Потому что прилетевшее однажды может свалиться дважды.