Пострадавший выглядит на несколько лет старше и едва может стоять. Его нос кровоточит, а левый глаз опух до неприличия.
— Его избили? — спрашиваю я, впуская посетителей в дом.
Невредимый юноша не отвечает. Просто таращится на меня во все глаза. Выглядит несколько глупо.
— Что случилось? — повторяю я громче. — Он избит?
— Эм… д-да-а. Да, избит.
— Как его зовут?
— Петруччо, госпожа.
Я хватаю Петруччо за торс, и мы втаскиваем его в дом, укладывая бедолагу на узкую деревянную скамейку под окном. Его левая рука свисает под страшным углом.
— Вы целительница? — спрашивает красивый синьор. — Такая прекрасная синьорина способна излечить любого одной лишь силой взгляда.
Я игнорирую комплимент, потому что есть дела поважнее. Я разрываю окровавленную рубашку Петруччо, обнажая его грудь, где сияет огромное пятно всех оттенков красного — от малинового до пурпурного.
Жестом я прошу его друга отойти, чтобы дать мне больше света. Он подчиняется.
Петруччо издает низкий стон, пока я его осматриваю. Кажется, левая рука доставляет ему больше всего страданий, и это не удивительно. Похоже на вывих. Еще чуть-чуть, и был бы перелом. А вот ребра...
— Ребра сломаны, — качаю я головой. — Три или четыре, понять не могу.
Я обязательно удивлюсь, как всё это определила, но позже. В конце концов, если я вспомнила про Джузеппу, то и остальная память обязательно вернется.
— Дайте ваш кинжал, — прошу я друга Петруччо.
Он медлит, и я смотрю на него. Его брови взлетели наверх и выгнулись в ужасе.
— Вы… Вы хотите ему что-то отрезать?
Он в порядке? Я немного теряюсь от глупости его вопроса.
Как жаль. Такой красивый, а всё-таки идиот.
— Кинжал, — повторяю я и тяну руку. Мой тон не терпит возражений.
Всё еще напуганный, синьор снимает с пояса кинжал и протягивает его мне. Я склоняюсь над Петруччо.
— Откройте рот, пожалуйста, — я стараюсь сделать свой голос милым и спокойным.
В глазах Петруччо пляшет страх, но он всё-таки подчиняется моей просьбе, и я вкладываю кинжал в его раскрытые губы.
— Зажмите рукоятку зубами посильнее. Вот так, вот так. Вы молодец!
Я прикладываю ладони к его плечу, надеясь, что эти прикосновения достаточно нежные. Нельзя, чтобы пациент дернулся раньше времени. Потому что в следующий миг ему будет больно. Очень и очень больно.
Воздух наполняется сдавленным криком Петруччо, когда я надавливаю.
— А-а-а-ахм-м-м!
— Не выпускайте кинжал! Сжимайте в зубах!
Следующее движение я делаю настолько быстро, насколько могу. Приглушенный рев агонии вырывается из легких Петруччо, но всё уже кончено. Поврежденный сустав встал на место.