Вот конкретно сейчас я поняла, почему дед называл ее не иначе как «Дьяволицей в юбке». На все мои мольбы у нее находились вежливые и до зубовного скрежета разумные аргументы, на любое действие – спокойное, но строгое противодействие…
Она могла камнехвоста заставить в бараний рог свернуться. Причем добровольно. Так, что бабушка даже маникюр бы не испортила. Благодаря ее упрямству у нее даже розы во дворе цвели. И это посреди зимы, по самые бутоны в снегу!
Но княгиня не учла одного важного фактора: ее гены передались и мне. За две недели мои попытки сбежать, а ее – меня остановить, превратились в забавное противостояние. Бабушка была упрямой, но и я – та еще заноза в… ну, допустим, в пояснице.
Моя неугомонная натура требовала действий. Она не могла сидеть сложа лапки, слушать бабушкины лекции по великосветскому этикету, разбирать подвалы и разглядывать неправдоподобные розы за окном, пока в Академии творится тролль знает что.
Да может, папенька именно в этот момент отрывает голову Салливану! Потом возвращает ее на плечи. И отрывает снова. Так и развлекается.
Предыдущие четырнадцать попыток побега закончились ничем. А точнее, исправительными работами в подземельях замка. Там-то я и нашла пудру и чудесное (во всех отношениях, кроме запаха) платье, зачарованное на отвод глаз…
И теперь, исполненная воодушевления и решимости, приближалась к упертым бронзовым крокодилам, возомнившим себя самыми хитрыми.
Возмущение, распиравшее грудь и грозившее вылиться из горла шипящей лавой, делало мой шаг дерганным, пружинящим. Я так и подпрыгивала на каждой ступени, ведущей к бабушкиному кабинету. Со стороны это могло напоминать икоту. Благо, меня никто не видел.
Нет, ну виданое ли это дело – сажать ценного свидетеля под замок?!
Отец, выпроваживая меня в родовое имение, объяснил свое решение тем, что «его единственной дочери надо восстановиться в тишине и покое». А ему – самому во всем разобраться. И это тревожило.
Потому как кое-какие пикантные моменты для ректорского «разбора» явно были лишними. Последнее, что я услышала из-за захлопнувшейся перед носом двери кабинета, было недоброе:
«А теперь, магистр Салливан, я бы хотел узнать о вас то, чего вы сами, возможно, не знаете».
За две недели я совсем издергалась. О чем шла речь? О допросе с пристрастием? О приглашении дознавателей из Эстер-Хаза? О «Темном соединении», которым господин ректор не брезговал, когда речь заходила о жизнях его детей и супруги?
Или все-таки о магической идентификации, что может пройти в регистрационной зале любой чародей, достигший совершеннолетия? Исключительно по собственному желанию или решению магтрибунала.