Июль 1941 года плавил Белоруссию. Воздух над аэродромом дрожал от зноя, пах жженой резиной, сухой травой и сладковатой, уже привычной вонью остывающих воронок. Третий день немцы приходили по расписанию, как на работу. Ровно в шесть утра.
Лейтенант Василий Исаев не спал уже третьи сутки. Спать в дощатой казарме было всё равно, что сидеть в мышеловке — одна зажигалка на крышу, и всё. Эскадрилья ночевала в щелях, вырытых сапёрными лопатками у самой кромки лётного поля. Василий лежал на спине, подложив под голову сложенный реглан, и смотрел в бледное, выгоревшее небо. Где-то за дальним лесом звук нарастал медленно, неотвратимо. Низкий, вибрирующий гул, от которого ныли зубы.
— Шесть, — хрипло сказал в соседней щели комэск, старший лейтенант Гордеев. — Двенадцатые. Снова по наши души.
Василий молчал, считая про себя. Один, два, три… Шесть «Юнкерсов». Тяжелых, уверенных в себе. Значит, снова будут клевать полосу, жечь склады и пытаться достать уцелевшие «ишачки» в капонирах.
Тревогу дали, когда первая пара уже заходила на боевой курс.
Бежать к машине было далеко. Василий несся по жесткой, колючей траве, чувствуя, как в легких разгорается пожар. Его И-16 стоял в крайнем капонире — старенький, латаный-перелатаный, с заплатками на фюзеляже, похожими на старые шрамы. Механик Серёга, бледный от недосыпа, уже стоял на крыле. — Запускай, Васильич! — крикнул он, помогая лейтенанту забросить ноги в кабину. — Только вернись, слышишь? Мать у тебя в Коврове. — Вернусь, — бросил Василий, надевая шлем. Он всегда это говорил, хотя с каждым вылетом верил в это всё меньше.
Мотор схватился с надрывным кашлем, выплюнул сизое облако и ровно, по-собачьи преданно зарычал. Земля провалилась.
Втроем против шести. Небо было мутным от солнца и пыли. Василий бросил машину в набор высоты, чувствуя, как перегрузка вдавливает в кресло. На разгоне, когда скорость перевалила за двести, он всегда чувствовал одно и то же: звенящую пустоту в животе и странную, детскую радость. Тело вспоминало, что оно рождено для этого — для скорости, для высоты, для свиста ветра по крыльям.
Бой начался сразу, без присказок. Небо стало тесным.
Трассы прошивали воздух, казавшийся твердым. «Юнкерс» впереди — огромный, неуклюжий, с неубирающимися шасси, похожими на лапы хищной птицы — шел ровно, как на параде. Василий свалил «ишачка» на крыло, зашел снизу, под защиту его стрелка, и потянул ручку на себя. В прицеле перекрестье легло точно на левый мотор. Он вжал гашетку. ШКАСы залились частой, злой дробью.
«Юнкерс» вздрогнул. Из-под капота вырвался жирный черный дым, машина клюнула носом и пошла вниз, волоча за собой дымный саван. Есть.
