5 июля 1894 года
Хетти Грейнджер оправила мою фату, хотя та и без того лежала ровно. Я подозревала, что она пытается отвлечь нас обеих.
– Ты прекрасно выглядишь, Вайолет, – сказала она.
Ее опаловые глаза переливались в солнечном свете, проникавшем через большое окно Тетбери-Холла.
– Вылитая… – начала мама – и запнулась, не в силах назвать никого, на кого я была бы похожа. – Вайолет, – неловко закончила она.
Мой отец был человеком высоким и крепким, с римским носом и квадратным подбородком, – почти во всех отношениях противоположность мне, его старшей дочери. Однако он наделил меня густой копной черных волос и голубым правым глазом. Моя мать – высокая и крепкая, с орлиным носом и острым подбородком, – подарила мне зеленый левый глаз и бледную кожу.
«Не делай этого», – в третий раз за утро попросила Руби, но я шикнула на нее. То, что она никогда не выйдет замуж, не означало, что я должна следовать ее примеру. «Это узаконенное рабство».
Мой троюродный брат Ромул рысью спустился по лестнице. В красной форме капитана Суффолкского полка с золотой тесьмой и желтыми манжетами он был великолепен.
– Вот это красота, – отметил он.
– О, спасибо, Ромми, – промурлыкала мама, хотя мне казалось, что Ромул смотрел на меня, и он подмигнул.
Он был моим самым близким родственником мужского пола; все мои братья сгинули от болезней, насильственной смерти, жестокости морей – или просто сгинули.
Роза, моя последняя живая сестра, выглянула наружу, чувствуя себя неловко в коралловом платье. Она бы предпочла гоняться в бриджах за мелкой дичью.
– Карета подана, – объявила она, и я поглядела на карету, стоявшую на подъездной дорожке.
Ее украшал герб Торнов – в бордовом щите лазоревый восстающий баран.
От семейной часовни нас отделяла сотня ярдов, которые я быстрее прошла бы пешком, если учесть, сколько времени ушло на то, чтобы расправить и перерасправить мое атласное платье, когда я влезла в карету и вылезла из нее, но отец и слышать об этом не хотел.
– С таким же успехом можешь приехать на велосипеде, – сказал он, и идея пришлась мне по душе.
Джек посмеется, увидев это.
Преподобный Мэтьюс в полном облачении стоял на крыльце, но с ним было что-то не так – более не так, чем обычно. Он был сутул и нерешителен, и по выражению его лица, обычно раздражающе веселого, можно было подумать, что он ведет меня на виселицу.
