— Нет, ну вот же дура! — пробормотала я, захлопывая книжку так, будто могла этим исправить финал.
Пальцы еще держали обложку, а внутри уже кипело раздражение, смешанное с обидой за чужую глупость. Я подняла глаза от страницы и уставилась в гостиную, где на диване раскинулся мой личный символ неправильных жизненных решений. Мой муж Гена лежал в растянутых семейках и майке, которая когда-то была белой, а теперь имела цвет «пожившая жизнь». Он чесал пузо с таким усердием, будто там прятался клад, и орал на телевизор, где двадцать мужиков гоняли мяч за миллионы, а мой — за бесплатный крик.
— Да куда ты бьешь, дубина?! — взревел он, дернувшись всем телом, и банка пива опасно покачнулась на его животе, но, к сожалению, не упала.
Я молча перевела взгляд обратно на книгу, потом снова на Гену, и внутри что-то тоскливо щелкнуло. Вот он — мой финал. Без красивых признаний, без страстных взглядов, зато с комментарием матча и ароматом дешевого пива. И где-то на этом фоне в памяти всплыл совсем другой мужчина, от которого у меня, между прочим, сердце со вчера весь вечер прыгало, как подросток на дискотеке.
Доминик Колдвотер.
Я тяжело вздохнула, проводя пальцем по обложке, будто гладила не бумагу, а собственные нервы. Ну как, скажите на милость, можно было выбрать Лоренца, когда рядом ходил ЭТОТ? Да, злодей. Да, с тараканами размером с лошадь. Но зато какой! Смотрит — и уже хочется либо умереть, либо срочно жить красиво. А эта… Агнес… «ой, я выберу спокойствие и надежность». Да бери ты свой чай с ромашкой и иди в закат, честное слово!
— Лиз! — гаркнул Гена, не оборачиваясь, но прекрасно зная, что я существую где-то в квартире. — Пива принеси!
Я закатила глаза так, что чуть не увидела собственное прошлое, и поднялась с кресла, прихватывая книгу с собой, будто она могла меня защитить. Под нос пробурчала что-то нецензурное, но вполне душевное, и пошла на кухню, стараясь не смотреть в сторону дивана слишком долго, чтобы не начать философствовать о смысле жизни.
Кухня встретила меня привычным набором уныния: облезлая столешница, которая пережила больше, чем некоторые браки, холодильник с характером — он гудел, как обиженный трактор, и линолеум, который давно просил о пощаде. В раковине грустили две тарелки с засохшим майонезом и кружка с остывшим чаем, а на подоконнике стоял цветок, который держался из чистого упрямства. Я открыла холодильник, достала банку пива и на секунду замерла, глядя внутрь, где было примерно так же пусто, как в наших с Геной разговорах.
В голове всплыло вчерашнее: я лежу в кровати, лампа светит, Гена уже храпит, как сломанный двигатель, а я читаю «Когда плачут розы» и буквально залипаю на сценах с Домиником. Честно, если бы он тогда сошел со страницы и сказал «Пойдем со мной!», я бы даже тапочки не надела.
