– Далеко ещё до Уминосава, дядюшка? – Кагеро привстал в стременах, обращаясь к старику, что жался от ливня под раскидистой сосной.
– Если держаться дороги, к закату будете на месте, господин, – крестьянин поднял глаза. Капли, стекавшие с краёв бамбуковой шляпы, тонули в морщинах на его лице.
– Только мало чего от Уминосава осталось. Дома разрушены, большая волна смыла всё, что уцелело после гнева земли. Ватацуми разгневался на нас…
Старик вздохнул, и его взгляд стал испытующим.
– Зачем вам туда, достопочтенный господин?..
– Кагеро, – тихо отозвался всадник.
Крестьянин вздрогнул, будто коснулся раскалённого железа. Глаза, прорезанные морщинами, расширились.
– Кагеро… – прошептал он. – Ёкэцу-но Ками…
Он упал на колени, поклонился низко, будто увидел перед собой не человека, а божество в человеческом обличье.
– Господин Кагеро, мать моя сказывала про Духа, что тьму разрывает, ещё как я отроком был… – голос его дрожал, но не от страха. – Благословите меня, господин.
Кагеро наклонился, легко коснулся плеча старика. Его пальцы были тёплыми – странно тёплыми для этого промозглого утра.
– Да благословит тебя свет Аматэрасу, дядюшка.
Он тронул поводья и двинулся дальше, в гущу осеннего ливня.
Осень здесь знала одну дорогу – под дождём. Кагеро не видел солнца уже второй день. Вода просочилась повсюду: в плащ, в поддоспешник, насквозь пропитала кожу на руках. Кобыла, купленная у озера Бива, фыркала, спотыкаясь о скользкие корни.
– Потерпи, скоро, – Кагеро похлопал её по холке, чувствуя ладонью дрожь усталых мышц.
Охотник давно перестал давать имена животным. Зачем? Они уходили, как и всё остальное. Уже много зим он не позволял сердцу прирастать ни к чему – ни к зверю, ни к человеку.
Ровный стук капель по шляпе укачал его, увёл в прошлое.
«Да благословит тебя Аматэрасу», – усмехнулся он.
Когда он узнал о своем даре, он считал его великим благословением. Молодой Кагеро молился Аматэрасу, благодарил ее.
А потом время принялось отбирать своё: друзья клонились к земле, болезнь скосила ту, что он любил, один за другим ушли отец с матерью. А он – не старился. Вернее, старился, но так медленно, что это стало похоже на насмешку. Он был очень хорошим Охотником. Его природный талант и тренировки учителя Сэйгана сделали из неопытного юноши грозу бакэмоно, чудовищ.
И тогда он впервые задумался: а чем он лучше тех, кого убивает?
Благословение стало проклятием. Кагеро взывал к Богине, просил забрать назад её дар, её проклятие…
Годы шли. Он перестал помнить людей, приходящих и уходящих из его жизни. Перестал считать смерти, которые прошли мимо. Постепенно Кагеро понял: дар Аматэрасу – не благословение и не проклятие. Он – просто орудие богини. Ёкэцу-но Ками, Дух, разрывающий тьму светом – так называл его учитель Сэйган. Матери у очага ставили его в пример сыновьям, а захмелевшие путники в придорожных трактирах орали песни о его подвигах, сбиваясь на выдумки и небылицы.
