Часть первая. Трещина
Глава 1. Зеркало и голос
(Каин)
«Ты должен найти меня!»
Крик прошёл сквозь сон, как палец сквозь мокрую бумагу. И прозвучал он не во сне: будто кто-то стоял у самого изголовья и сказал это мне в ухо. Я сел. Пульс колотился под горлом, пальцы держали простыню так, словно кровать собиралась уехать из-под меня.
Будильник заиграл на три секунды позже. Шесть утра. Выходные кончились, не начавшись.
Аврора спала, уткнувшись в подушку; прядь тёмных волос вздрагивала в такт дыханию. Беззаботная. И не обязанная вставать, — царапнула привычная кислая мысль. После повышения, когда мы въехали в башню «Эверест», я настоял, чтобы она не работала. «Давай подумаем о семье», — говорил я. «Давай построим свой мирок», — отвечала она, сияя. Когда сияние стало тише, я не заметил.
Свой мирок. В моногороде, который когда-то был зелёной планетой. Настоящего солнца здесь не видели шесть поколений: свет умирающей звезды едва пробивался сквозь купол и размазывался в серый день. Человечество, спасаясь от неё, истратило все ресурсы на эту грандиозную могилу и теперь жило в ней, как живут в доме, назначенном под снос: рожало детей, ходило на работу и молилось.
Молилось особенно усердно с тех пор, как явились Они. Кто они на самом деле, не знал никто. Религиозные войны закончились, когда сильнейшие объединились во Всемирную Церковь Единого Бога. Её товар — вечная молодость в обмен на полную покорность. Конкурентов стёрли. Мир стал серым, тесным и благочестивым — для тех, кто мог заплатить.
Я мог. Ценой работы в «специальном отделе» банка, который возвращает проблемные долги. Ценой красно-чёрных таблеток. Армейский стимулятор со складов войны, которую давно никто не помнил: несколько часов я работал, как машина, а потом сутки не мог вспомнить, зачем вообще работаю. Поставлял их мой арендатор. Арес. Тот самый. Бог войны в изгнании жил в старой квартире Авроры на задворках планеты и расплачивался со мной таблетками вместо денег. Других запасов у бога войны не осталось.
В зеркале прихожей стоял мужчина за тридцать, с прямой спиной и первой упрямой сединой у висков. Седина меня радовала. Их «вечную молодость» я не принимал, как не принимали её мои родители: они хотели прожить отмеренный срок честно и прожили.
До работы я шёл час, заглушая тревогу ритмом шагов. Толпа текла по улицам: офисный планктон вроде меня и сытые «вечно молодые» с сияющей кожей, чьи взгляды скользили по мне без интереса. Я был своим, пока мой атеизм оставался при мне.
У входа в башню «Галерея», где на 67-м этаже помещался мой банк, как всегда, сидел одноглазый бродяга в обтрёпанном плаще с пустой жестяной кружкой. Каждый день я бросал ему монету, не глядя. Монета всегда была одна и та же: старый медный кругляш с солнцем на одной стороне, из отцовской коробки. Почему, я не знал.
