— Улыбка, Шарлотта, — напомнила мать так, будто речь шла о клинке, а не о лице. — Сегодня ты должна быть безупречной.
Я посмотрела на своё отражение и вдруг ясно поняла: если я сейчас позволю себе быть честной хотя бы на мгновение, этот бал я не переживу.
Потому что моё сердце уже выбрало — и это был самый неподходящий выбор из всех возможных.
Бал начинался задолго до музыки, света и поклонов — он начинался с ощущения, будто меня снова собирают на войну, только вместо доспехов на мне будет шёлк, вместо оружия — улыбка, а вместо права на слабость — безупречная осанка.
Я сидела перед высоким зеркалом в своей комнате, пока вокруг меня порхали сразу три женщины, каждая с выражением сосредоточенной важности на лице. Одна аккуратно закрепляла пряди волос, другая следила за линией плеч, третья держала наготове коробочку с пудрой, словно боялась упустить момент. В комнате пахло розовой водой, горячим воском и чем-то сладким, приторным, от чего слегка кружилась голова. За всем этим, устроившись в кресле у окна, наблюдала мать — довольная, спокойная, уверенная, будто исход сегодняшнего вечера уже был ей известен.
Мне казалось, что я должна чувствовать волнение. Или радость. Или хотя бы привычное нетерпение. Но внутри было только тяжёлое, вязкое чувство, словно я слишком долго держала в руках что-то запретное и теперь не могла ни отпустить, ни спрятать.
— Не двигайтесь, — строго сказала мастерица, поправляя заколку. — Ещё мгновение.
— Она и так неподвижна, как статуя, — заметила мать с лёгкой улыбкой. — Видишь, Шарлотта, ты создана для таких вечеров.
Я посмотрела на своё отражение и почти не узнала себя. Лицо было спокойным, даже мягким, губы — чуть приподняты в тени улыбки. Глаза казались больше из-за тонко подчёркнутых ресниц. Только я знала, что за этим внешним равновесием прячется напряжение, от которого ломит в груди.
Платье ждало меня на широкой кушетке, накрытое тонкой тканью. Когда служанка осторожно сняла покрывало, мать едва заметно кивнула, явно довольная результатом стараний модистки. Цвет был сложный, глубокий — не голубой и не серебряный, а что-то между, словно лунный свет, пойманный в ткань. Корсаж облегал фигуру точно, но не вызывающе, подчёркивая линию плеч и ключиц. Юбка спадала мягкими волнами, переливаясь при каждом движении, будто жила собственной жизнью.
— Это платье заставит принца забыть о музыке, — сказала мать уверенно. — И обо всех остальных леди в зале.
— Мам, — тихо ответила я, — Это всего лишь бал.
Она посмотрела на меня так, как смотрят на наивных детей, и слегка вздохнула.
