Три трубы ТЭЦ коптили небо, превращая закат в грязно-рыжую дымку. Вид с Заволжского моста был единственным, что напоминало Андрею о величии – о величии чего-то большого, умирающего и бесполезного, как он сам. Дорога домой занимала десять минут, если светофоры миловали. Ровно столько, чтобы успеть переключиться с усталости на раздражение.
Двушка в неблагополучном, но тихом районе. Его крепость и его склеп. Воздух пах старым борщом с уксусом и кошачьим кормом. Две кошки Маркизы, плоды любви жены и дочки, смотрели на него с подоконника одинаковыми равнодушными зрачками-щелочками. Им было позволено всё: спать на его единственной чистой рубашке, испражняться в тапки, оставлять шерсть повсюду – словно приправу к его жизни.
Из вещей у него была одна сумка и пакет из «Перекрёстка». Всё остальное пространство – заставленный хлам чужой жизни: коробки с шмотками, сувенирные кружки, горшки с чахлыми растениями, бесконечные сувениры и барахло. Его территория кончалась у вешалки в прихожей. Дальше – оккупированные земли в которых за всё спрос.
За ужином – обыденные ложки, обыденные разговоры. Жена говорила о скидках, дочка – о подружке, у которой новый телефон.
– Пап, а ты когда мне тот телефон купишь? Обещал же.
Андрей промолчал, протолкнув в себя комок картошки. Он копил три года на недорогой мотоцикл. Мечтал о ветре и пустоте за спиной. Каждый месяц тратил на что-то – на ремонт машины, на внезапную просьбу дочки, на ветеринара для кошек. Мотоцикл отодвигался, как горизонт.
На кухонном столе, шатающемся на разной длине ножек, завибрировал старый смартфон. Легкая, нервная судорога "бжж".
«Заедешь?» – прилетела смс от Дена.
Андрей посмотрел на экран. Потом на дочь, вылавливающую из супа лавровый лист, капая с него красным бульоном на стол. На жену, стиравшую с плиты неведомую хрень в халате с пятном на кармане. На кошачью шерсть, плывущую в луче тусклой люстры. Он ощутил это физически – тихое, привычное удушье, как будто лёгкие заполнялись той самой серой ватой, что лежала клоками по углам и в тоже время абсолютное безразличие к происходящему.
Он перевернул телефон экраном вниз, резко затянулся, туша сигарету о жестяную крышку от пива.
– Выйду, подышу, – буркнул в пространство, не глядя ни на кого, и, накинув пиджак на плечо, вышел, хлопнув дверью.
Машина завелась со второго раза, с надрывным кашлем. Подвеска скрипела на каждой кочке, отзываясь тупой болью в висках. Он не ехал к Дену. Он бежал. От вопросов, от запахов, от этого предсказуемого заката над трубами.
Дом Дена был на небольшом холме, огромным, неухоженным, тонувшим в зарослях старого сада. Не жильё, а убежище. Квадратной формы, с темными окнами, некоторе из них были буквально тьме. Три высоченные голубые туи вдоль кирпичного забора у входа выглядели величественно и от части гнетуще. Дорогой дом, но сделанный абсолютно наплевательски к внешнему миру. Калитка открылась беззвучно. На пороге стоял Ден. Он был в чёрных тренировочных штанах и свитере, но держался с холодной, отстранённой вежливостью стражника. Волосы были влажными, будто он только что вышел из душа
