– Помрёт она. Точно тебе говорю.
– Не каркай, Спиридоновна.
– Каркай, не каркай, пустое всё… Ты глянь, как личико ейное распанахали. А така хорошенька барышня была.
– Выкарабкается. Она сильная.
– А коли нет? Говорю тебе, Лукея, уходить надо!
– Воды лучше чистой принеси. И потише там. А ну как вернутся.
Голоса жужжали, то поднимаясь в верхний регистр, то опускаясь до басов. Басила та, кого называли Лукеей. Писклявая Спиридоновна вызывала головную боль. Но едва она замолкла, я поняла, что дело не в ней.
Моя голова пылала болью. Особенно левая сторона лица, от носа до уха. Я никогда не испытывала ничего подобного. Даже когда наступила на гвоздь в детстве.
Вдохнула, и лицо обожгло новой порцией боли. Я захныкала, обиженная такой несправедливостью.
– Тише-тише, барышня, – раздался голос Лукеи совсем рядом. – Сейчас Грипка водицы свежей принесёт. Сразу полегчает.
Кто такая Грипка и почему полегчает от водицы, я не поняла. Это был бессмысленный набор слов. Вообще всё происходящее не имело смысла, а значит, я сплю. Только во сне могут происходить лишённые логики события.
И я бы спала дальше, если б не эта боль. Она впилась в лицо хищным зверем. Грызла. Рвала. Терзала.
– Ну где тебя носит, Спиридоновна?! Худо ей, не видишь? – в голосе Лукеи слышалась паника.
– Бегу ужо, – Спиридоновна запыхалась, словно и правда бежала.
Затем раздался звук воды, разбивающейся о землю. И моего горящего лица коснулась блаженная прохлада. Я протяжно выдохнула, чувствуя, как угасает пламя и уходит боль.
– Помирает она, – всхлипнула Спиридоновна.
– Да помолчи ты! – прикрикнула на неё Лукея.
И тут я открыла глаза.
В помещении, где я находилась, царил полумрак. Пахло животными и соломой. Свет поступал из распахнутой настежь двери, а ещё оттуда тянуло дымом костра.
– Это тоже сон? – поинтересовалась вслух.
– Очнулась! – воскликнула Лукея. – Жива наша барышня!
– Счастье-то какое! – Спиридоновна всхлипнула.
Обе женщины склонились надо мной. Я сразу поняла, кто из них кто.
– Ты, – указала на дородную женщину лет пятидесяти, чьи тёмные кудри с проседью были коротко и неровно острижены, словно ребёнок баловался с ножницами, – Лукея.
Я вспомнила её низкий, грудной голос.
– А ты, – эта женщина была старше, а ещё меньше и изящнее, круглолицая, с острым носиком и тёплыми глазами. Из-под платка выбивались тонкие пепельные пряди и падали на лицо. – Ты – Спиридовна.
Женщины переглянулись.
– Перепутали вы, барышня, – стриженая покачала головой, отчего её кудри заколыхались, и стало ещё более заметно, что они откромсаны. – Это я Агриппина Спиридоновна, то есть Грипка. А она – Лукея, но Лушей её никто не кличет. Лушка у нас другая. То есть была… Нету больше Лушки…
