Рассветное солнце скромно подсвечивало тёмно-синие тучи. Накрапывающие капли выстукивали рваный ритм на пыльном окне. Девушка-тифлинг сидела на кровати, укутавшись в тёплый плед, с упоением и страстью в глазах читая древний фолиант. Небольшой огонёк, мерцающий в её ладони, то и дело норовил выпрыгнуть на пол от гуляющего по дому сквозняка. На письменном столе, в окружении разбросанных листов и разлитых чернил, неаккуратными стопками лежали десятки книг разной степени изношенности. Некоторые из них перекочевали на кровать, и девушка то и дело переводила взгляд то на древний фолиант, то на раскрытые тома различных языков. Дверь в комнату резко захлопнулась. Девушка рефлекторно дёрнулась. Огонь в её руке на мгновение стал сиять ярче.
— Ориета! Опять всю ночь за своими книжками просидела? Весь день на работе будешь носом клевать! Сколько раз я тебе говорила, у меня совершенно нет ни сил, ни здоровья, чтобы держать лавку!
— Знаю, мам. Я вообще-то для тебя стараюсь.
— Нам скоро будет нечего есть, дурёха! Цветочная лавка хоть как-то позволяет держаться на плаву!
— Щас, мам. Одна глава осталась...
— Одна глава?! Ты вся в отца! На уме одни книги, книги, книги, только таланта ноль! Иначе бы не попёрли из двух академий магии, на которые, между прочим, мы отдали последние сбережения! А теперь, что? Кто деньги зарабатывать будет?
— Всё, всё! Собираюсь! Не ори!
— Ты как с матерью разговариваешь?! Я тебя, гадину, под сердцем выносила! Последние крохи тебе отдавала, сама голодом сидела! Пока твой нерадивый папаша днями напролёт марал дорогущий пергамент чернилами! Неблагодарная! Посмотри, какой бардак устроила! Ты же девочка! Никто тебя такую засранку замуж не возьмёт! Ты никому не нужна кроме меня!
Изрядно надоевшие крики матери давно перестали вызывать у Ориеты гнев и отрицание. Лишь свербящая нервозность пробивалась наружу через насупленные брови и дёргающийся из стороны в сторону хвост. Девушка направилась к треснутому ростовому зеркалу на дверце шкафа, обыденно распихивая в стороны засохшие объедки и разбросанную грязную одежду. Отражение пристально разглядывало её ярко-бирюзовыми глазами, контрастирующими с белым, как снег, лицом. То ли синяки под глазами, то ли размазанная тушь придавали взгляду угрюмость и усталость. Длинные чёрные волосы сбились в неопрятные пряди, запутавшиеся в ветвистых рогах. Серые перья с перины, будто седые пятна, слабо поблёскивали от дрожащего пламени. Ориета подняла с пола расчёску и начала приводить себя в более-менее презентабельный вид, замечая на руках и щиколотках свежие покрасневшие укусы клопов. Наслюнявленным пальцем она кое-как поправила макияж, набросила синее платье, валявшееся на тумбочке, и, сделав полуоборот перед зеркалом, проверила, нет ли пятен на развевающемся подоле. И даже несмотря на неряшливость, от её красоты было невозможно оторваться. Большие глаза, пухлые губы, слегка вздёрнутый нос, тонкая талия, длинные ноги и округлые формы словно магнитом притягивали восхищённые взгляды. Ориета прекрасно это знала — а потому даже не пыталась в себе что-то менять. Мать не умолкала, и девушка, нервно подёргивая хвостом, спустилась на первый этаж. В прихожей она замерла, зажмурившись так сильно, что в веках заныла тупая боль.
