Дмитрий Баранов
Летописи Белогорья
Ведун
Книга первая
…Во времена оны, когда отгремела, откатившись за Северное море, Великая Битва Огня и Льда и схлынувшие воды Малого Потопа, отступив в свои прежние берега, оставили посередь Сырой Земли бескрайнюю, кишащую многоразличными гадами Великую Топь, Земля возрождалась. Гремя, горы образовались; журча, реки текли; а те человеки, что убереглись в Великую Стужу, да душу свою сберечь не сумели, тогда собою грязь месили, из грязи взятые в грязь опять возвращаясь. Тогда, охладевая в смрадных болотах, они живой огонь предков с тоской вспоминали, не смея вернуться к преданным отеческим алтарям.
В ту пору всеобщего прозябания оскудела вера в людях, и уже никто из малых сих не обращал свой взор к небу в молениях к Творцу всего сущего. Тогда эти двуногие, прямоходящие, лишенные перьев, не разгибая хребта своего, искали себе богов под ногами своими. Так ушло время жрецов Белого Бога. Иные из оных осквернились и стали сосудами для демонов, положив начало поклонению твари вместо Творца, а иные и вовсе пали так низко, что стали колдунами, чародеями да некромантами, раздирая на отдельные нити некогда целостную ткань Единого Учения.
Тогда настало Время Воинов – время походов и битв, шатров, сказаний и песен у костра. Тогда все, некогда единое, было поделено меж воинскими кланами на отдельные уделы для их кормления – так же, как голодные волки раздирают тушу убитого кабана, деля ее меж собою. И чем сильнее был зверь, тем больше и жирнее был его кусок.
И не слышал Бог молитв детей своих, ибо тогда люди приклоняли ухо свое не к тому, что гласит Бог, а к тому, что говорит князь. И было то последнее много горше первого, ибо были тогда те князи взяты из грязи…
Летопись Белогорья. Сказание об Исходе
Пролог
Ватаман, весь – с ног до головы – перемазанный заговоренной грязью, тряхнул сальными, стоящими дыбом клочковатыми черно-белыми космами и, словно нежить из ночных кошмаров, плавно, без всплеска скользнул за борт челнока. Со стороны могло показаться, что это черная ночь порвала, изломала, разбросала его на неровные клочки, нелепо застрявшие в густой мякоти тумана, – так, что он и сам становился то частью тумана, то частью ночи. Смотреть на это было невмочь: в глазах рябило, тело ломала мелкая нервная дрожь, сводило живот.
Жирная грязь, набившаяся между кожей и одеждой, не давала осенним водам реки Белой остудить тело, и потому Соколу покамест можно было не отвлекаться на обогрев, а целиком сосредоточиться на мóроке. Отводить глаза легко, когда ты недвижим, а еще лучше – когда сидишь себе посиживаешь в укромном уголочке, в тенечке, да преспокойненько пялишься на ничего не подозревающего простака. А вот когда ты по шею в обжигающе холодной речной воде, ползешь улиткой по смоленому борту вражеской галеры да при этом прикрываешь облаком морока не только себя, а и двух беспокойно ерзающих в засаде желторотых птенцов, – тут уж, я вам скажу, совсем другое дело: тут, волей-неволей, придется расстараться.
