Первым вернулся звук.
Капало. Где-то рядом, размеренно, раз в несколько секунд: кап… кап… Я слушал это, прежде чем понял, что слушаю. Потом понял, что лежу. Потом — что не могу открыть глаза.
Веки будто склеили.
— М-м… — сказал я. Вернее, попытался сказать. Вышло что-то вроде скрипа несмазанной двери.
Поморгал. Раз, другой, третий. Ресницы отлипли, и в глаза ударил серый свет.
Потолок. Белый, с жёлтым пятном протечки в углу, похожим на Флориду.
Знал это пятно. Восемь лет собирался его закрасить.
Каждую весну я покупал банку белой краски и валик. И каждую весну банка отправлялась в гараж, к предыдущим. Последний раз, когда я туда заглядывал, их стояло четыре, нераспечатанные. «Потом», — говорил я себе.
— Дома, — прохрипел я. — Я дома…
Голос был чужой. Сиплый, тонкий, как у старика после ангины. Горло драло, будто я наглотался песка.
Правая рука лежала поверх одеяла. Велел ей подняться. Рука дрогнула пальцами и поднялась сантиметров на десять. Задрожала. Упала обратно.
Посмотрел на неё, скосив глаза.
Рука была моя. Наверное. Обручального кольца на ней никогда не было, шрам от консервной банки на большом пальце — на месте. Но сама рука стала тоньше. Кожа обвисла, вены проступили, как у деда. Ногти кто-то аккуратно подрезал. Ровно, полукругом.
— Это что за хрень… — пробормотал я.
Попробовал ещё раз. Поднял. Подержал. Опустил медленно, чтобы не шлёпнуть.
С левой было хуже. На сгибе локтя торчала пластиковая штуковина с крылышками, прилепленная крест-накрест пластырем. От неё вверх уходила прозрачная трубка. Проследил трубку глазами до стойки с крюком у кровати. На крюке висел пустой пакет из-под капельницы, сморщенный.
Капельница. У меня дома. В спальне.
— Ага, — сказал я. — Ага…
Думать дальше голова отказывалась. Гудела.
Пластырь отдирал долго. Пальцы правой руки слушались плохо, ногти скребли по краю, а он не поддавался. Наконец я подцепил, потянул — вместе с пластырем ушли все волоски на сгибе.
— С-с-с-сука-а-а…
Выдернул катетер. Из ранки выступила тёмная капля крови. Зажал её большим пальцем и держал.
Под одеялом я был голый. Вернее, почти голый: на мне был памперс. Взрослый памперс, белый, с синими липучками по бокам. На поясе голубыми буквами было напечатано: «Дигнити Плюс. Свобода движения весь день!»
— Мама дорогая, — сказал я тихо.
Мне тридцать девять лет. Ну или сколько там сейчас — тридцать девять было, когда я последний раз смотрел на календарь. Восемь лет в отделе договоров «Мидленд Каунти Иншуранс». Ипотека, пивной живот, пятничный футбол по телевизору. И памперс.
