В книжной лавке «Штиль» пахло так, будто море однажды зашло туда переждать дождь — и осталось навсегда.
Солью. Старой бумагой. Пылью, которая не раздражала, а ложилась на вещи, как тонкая седина.
И ещё корицей.
Вера остановилась у порога, держа в руке связку ключей и папку от нотариуса. За её спиной, в узкой приморской улице, ветер гонял сухие листья, мокрые от утреннего тумана. Где-то за домами дышало море — не видно, но слышно: глухо, ровно, тяжело, как большой сонный зверь.
Лавка была маленькая, угловая, с выцветшей синей вывеской: «Штиль. Книги с историей». Буквы облупились, но держались упрямо. На стекле остались следы от старых наклеек, а внизу, у самой рамы, белели соляные разводы: наверное, зимой ветер приносил сюда брызги с набережной.
Вера толкнула дверь.
Над головой звякнул колокольчик.
Звук был тонкий, чуть дребезжащий. Такой, каким могли бы звенеть чайные ложки в доме, где давно никого не ждут, но всё равно ставят вторую чашку.
— Ну здравствуй, наследство, — сказала Вера.
Она хотела, чтобы голос прозвучал бодро. Получилось сухо.
Лавка ответила тишиной и слабым скрипом половиц. Половицы были старые, тёплого медового цвета, местами потёртые до белесых дорожек. Узкие стеллажи поднимались почти до потолка. Книги стояли не идеально, не по линеечке, а по-человечески: где-то в два ряда, где-то стопками, где-то с торчащими закладками, письмами, сухими травинками между страниц.
На подоконнике стояла глиняная миска с водой.
Рядом — серый кот.
Большой. Плотный. С белой манишкой на груди и выражением морского капитана, который видел слишком много штормов, чтобы реагировать на каждую глупость пассажиров.
Кот посмотрел на Веру.
Вера посмотрела на кота.
— А ты, видимо, Тихон.
Кот моргнул медленно. Один раз.
В папке нотариуса, среди сухих страниц с печатями, действительно была записка. Нотариус, женщина с гладкими волосами и голосом, как у справочной службы, протянула её Вере отдельно:
«Кот Тихон остаётся в лавке. Условие тёти Аси. В комплекте с помещением».
Вера тогда даже усмехнулась.
Теперь ей было не смешно.
— Слушай, — сказала она, закрывая дверь ногой, — у нас с тобой всё просто. Я продаю лавку. Быстро. Без эмоций. У меня отпуск две недели. Потом я возвращаюсь в нормальную жизнь.
Тихон спрыгнул с подоконника. Мягко, тяжело, без лишней суеты. Прошёл мимо неё, задев хвостом край её пальто, и направился к дальнему стеллажу.
От кота пахло пылью, шерстью и улицей. Ветерком с водорослями. Немного — печным теплом, хотя печи в лавке давно не было, только старый электрический обогреватель под кассой.
