В чёрном небе над лагерем с криками низко кружили вороны. Их манила свежая кровь.
– Нам нужна только Гиблая! Отдайте её и останетесь живы! – призывы звучали снова и снова, перекликаясь с мрачным птичьим гвалтом.
Почему-то считается, что в такие моменты перед глазами в миг пролетает вся жизнь.
Неправда. Не вся.
«В деревнях о тебе рассказывают. Знаешь, непослушным детям что говорят? Будешь плохо себя вести – явится за тобой Гиблая да все кишки выпустит», – вот что всплывает в памяти, а совсем не то, что было до того.
***
– Просыпайся, Мирушка! – корова вдруг прекратила с азартом облизывать лоб и щёки, и затянула-запела голосом няньки Славы.
На голове коровьей – венок из васильков, ярко-синих, как октябрьское небо, на шее бубенчик. Глаза огромные и чистые, без отражения в них дум. А какие ресницы! Но пахнет от коровы не уютно-молочно: почему-то псиной несёт.
– Подниматься давно пора…
Корова таяла, а вместе с ней и луг. Осталось только яркое солнце, заглянувшее в окна светлицы – видно его, даже не размыкая век. И сразу ясно: сегодня будет хороший день. Мирапотянулась, сонно улыбаясь, и поправила покрывало. Рука уткнулась в жёсткую шерсть, а затем её игриво прикусили. Вот почему корова пахла псиной и лизала лицо: это же Репка. Дворовый приблудыш, хотя теперь она чаще в светлице Миры околачивалась. Толстухой стала.
Скрип половиц, быстрый топот – и вмешивается, бесцеремонно руша остатки дрёмы, звонкий голос сестры:
– Ты ещё в постели? Да как так? Все смотрины проспишь!
Смотрины! В миг на радостное солнце будто накинули чёрную шаль. Мира села, столкнув на пол Репку. Да, смотрины: все сундуки открыты, накидки одна краше другой вынуты да разложены – тут красные, тут зелёные, а Слава, вся растрёпанная и взмокшая, новые достаёт. А сестра – та наоборот: ни волоска лишнего ни торчит из косицы Златы, ни пятнышка не видать на белой рубахе. Уж она-то пахнет свежестью, водой родника с молодым огурцом: по одному виду ясно, даже подходить и принюхиваться не надо. Но всё равно сама бледная, как та рубаха, малохольная, как будто всю кровь из неё упыряка хвостатый высосал.
– Поднимайся, Мира, все уже собрались! Тятя заждался, за тобой послал.
– Что, прямо с самого ранья и собрались? – буркнула Мира, неохотно спуская ногу с постели на нагретый солнцем дощатый пол.
– С какого ещё ранья? День на дворе!
Мира обернулась к окнам, за которыми так заманчиво-дразняще в ветках старой берёзы резвились – а может, дрались – синицы. И правда, день.
– Мы сейчас, Златушка. Скажи уж батюшке, что мы готовы почти, – примирительно напела Слава, по привычке говоря «мы», словно Мира – всё ещё дитя несмышлёное, которое, держась её за юбку, свои первые шаги шагает.
