Он жил на погосте среди обломков, там он нашёл своё пристанище, – старая полуразрушенная церковь, едва державшаяся на руинах прошлого и кладбище, забытое людьми десятилетия назад.
Высокий, худой, с длинными вьющимися чёрными волосами, с голубыми глазами, которые на смуглом угловатом лице выглядели до жути не естественно, он казался частью этого, такого же неестественного и забытого мира, обладающего какой-то мощной потусторонней силой. Его взгляд, весёлый и пронзительный, будто проникал сквозь время, а движения были неторопливы, словно он существовал в ином ритме, отличном от привычного деревенского уклада.
Поселился он там пару лет назад и за всё это время к нему наведались только один раз. Два чёрных джипах, пронёсшиеся по нашей деревне, – наделали много шума своим появление— и это событие ещё долго обсуждалось в нашем захолустном селении, состоящем из тридцати полуразвалившихся домов.
Пробыли они у него где-то с час, но разговоров, гипотез и догадок хватило не менее чем на полгода. Кто он? Откуда? Что за люди приезжали к нему на таких машинах? Версии множились, толи бандит, то ли отшельник с тёмным прошлым, толи вовсе не человек.
Как я уже говорил, село у нас небольшое – домов тридцать, и примерно половина, как водится на Руси, пустует. Но мужики ещё остались – человек семь, наверное, наберётся. Наши, вечно пьяные. Сидят у колодца, пьют самогон, перетирают кости соседям и жалуются на жизнь.
И вот в одну такую очередную попойку мы в шестером, решили поколотить его. Обиды никакой – не мешал он никому: сажал картошку, рыбачил, даже завёл кур. В общем, жил так, как и должно жить мужику в деревне – правильно, что ли? От этого он ещё больше бесил. Деревенские бабы всё чаще стали ставить нам его в пример. В общем, накопилось… Повод, конечно, нашёлся: мол, пойдём посмотрим, из какого теста этот праведник сделан.
Шли через кладбище, и даже в пьяном угаре становилось не по себе. Но назад уже было нельзя – слишком много слов сказано, слишком много выпито.
Когда мы подошли к церкви, он стоял на пороге. Одет он был как обычно: в незастёгнутый чёрный, застиранный, пыльный костюм‑тройку, – кажется, вообще без пуговиц, – надетый прямо на потрёпанную серую футболку. На ногах – давно не чищенные чёрные ботинки. Он не двинулся с места, не испугался. Только глаза – эти странные голубые глаза – сверкнули в темноте, и вдруг стало тихо. Даже ветер затих. Мы замерли, а он просто смотрел. И в этом взгляде было столько древней, непостижимой силы, что ноги сами подкосились.
Но отступать мы не собирались. С воинственными криками и руганью мы собрались в кучу, и побежали на своего «обидчика». Что было дальше, я как и все остальные, помню очень смутно. В памяти остались лишь обрывки: резкий толчок в грудь, странный звон в ушах, будто тысячи невидимых колокольчиков зазвучали разом, и… темнота. Не та, что наступает с заходом солнца, а какая‑то иная – густая, осязаемая, словно сама тьма шагнула к нам из полуразрушенной церкви. С угрозами и проклятиями, прижимая ладони к ссадинам и кровоподтёкам, мы ретировались восвояси. Бежали, спотыкаясь о могильные плиты, падали, поднимались и снова бежали, не разбирая дороги. Лишь бы подальше от этого места, от этой нечеловеческой тишины, что давила на уши сильнее любого грохота.
