Ветвь под ногами содрогалась от поступи громадного чудища внизу. Девушка задыхалась. Пепельные волосы, её проклятие и метка изгоя, слиплись от крови, став грязно-бурыми. Глаза мутнели, но пальцы действовали сами – годы одиночества в лесах научили её доверять только инстинктам. Она выхватила склянку: серебристая взвесь с золотыми прожилками обожгла горло, и легкие, только что горевшие от нехватки воздуха, расправились с жадным, ледяным спокойствием. Когда изорванная кожа начала стягиваться с едва слышным шипением, а изо рта вырвался горячий пар, она оскалилась. Смертельная слабость отступила, возвращая телу былую мощь Йегеря.
– Посмотрим, как ты переваришь это, тварь, – прошептала она и пулей спикировала вниз, выхватывая клинок из Крайстали.
Мама говорила, что я родилась в самую темную ночь в году, но мои волосы были еще темнее. Она называла их "вороновым шелком" и верила, что Воля Крови во мне будет течь мощным потоком, как у отца. Тогда я была их гордостью.
Но память – штука коварная. Она хранит не мамины колыбельные, а холодный ветер на рыночной площади.
Мне семь. В центре деревни шумно: дети со смехом гоняются друг за другом, их глаза горят предвкушением будущих битв. Я стою в паре шагов от них, сжимая в руках Жевуна – тряпичную игрушку животного наших краёв, с оторванной лапой и вылезшей набивкой. Я хотела предложить им поиграть, но слова застряли в горле. Стоило мне подойти, как я уже пожалела об этом.
– Смотрите! Снег на голове! – выкрикнул кто-то из детей, тыча в меня пальцем.
Я знала, о чем они. В зеркале я видела это каждое утро: от самого лба, по пробору, тянулась тонкая, мертвенно-белая полоса. Словно иней или перхоть, которую невозможно стряхнуть. Моё проклятие начало просыпаться.
Игрушку вырвали из рук прежде, чем я успела вскрикнуть. Один рывок – и вторая лапа Жевуна полетела в грязь.
– С изгоями не играют, – бросил мальчишка, чей отец был помощником старейшины. – От тебя пахнет смертью, дура-Айрин!
Я стояла и смотрела, как обрывки ткани впитывают грязную жижу. Внутри всё сжалось, но слёз не было – за последние полгода я выплакала их все.
Краем глаза я заметила высокую фигуру на крыльце тренировочного зала. Это был Драк. Мой наставник, мой «сенсей», назначенный отцом в тот счастливый день, когда мои волосы еще были черными. Он видел всё: и как у меня вырвали игрушку, и как меня толкнули. Он мог остановить это одним словом – его уважали абсолютно все в деревне, ведь он был на одном с отцом уровне – Титаном.
Но Драк просто отвернулся. Он оперся плечом на стоящий на полу молот и что-то ответил отцу, который стоял рядом. Они смеялись. Отец даже не посмотрел в мою сторону, словно на площади стояла не его дочь, а досадное пятно на пейзаже.
